Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
Вот это был подарок к новому 1807 году! Правда, узнав, что служить он будет адъютантом Багратиона – предел мечтаний! – Денис, напротив, загрустил. Он ведь недавно в сатире «Сон» высмеял длинный багратионовский нос. Более того, знал – стихи эти известны генералу. Позже, на фронте, тот при Давыдове расскажет о них Ермолову и наш пиит, оправдываясь, улыбнется: «При всех свидетельствую, что затронул столь известную часть вашего лица единственно из зависти, поскольку сам оной части почти не имею». И укажет на свой нос – пуговкой. Все посмеются. А через несколько дней, когда Денис прискачет однажды к Багратиону со спешным донесением и, запыхавшись, крикнет: «Главнокомандующий приказал доложить, что неприятель у нас на носу, и просит вас немедленно отступить!» – Багратион невозмутимо заметит: «На чьем носу неприятель? Ежели на вашем, так близко; а коли на моем, так мы успеем отобедать еще…» Эта шутка, кстати, станет известна всей армии, а потом и вовсе превратится в исторический анекдот; ее даже Пушкин запишет в своих «Застольных беседах»…
Впрочем, это еще только будет. Но с того декабрьского дня он пять лет будет «близ стремя блистательного полководца». А с первого боя будет еще и в роскошной бурке, подаренной князем «с плеча». С боя, который сам же Денис и спровоцирует, с дурацкой драки, едва не ставшей для него последней. Его спасла трофейная лошадь, которую денщик его звал «хранцуженка», и оловянная пуговица, плохо пришитая пуговица на шинели…
(Из воспоминаний Дениса Давыдова): «Я выпросился… в первую цепь, будто бы для наблюдения за движением неприятеля, но, собственно, для того, чтобы погарцевать на коне, пострелять из пистолетов, помахать саблею и – если представиться случай – порубиться». Схватки не намечалось, лишь в отдалении приплясывал на коне какой-то француз. «Мне… захотелось… его… взять в плен. Я стал уговаривать казаков; но они только что не смеялись… Я как бешеный толкнул лошадь вперед, подскакал к офицеру довольно близко и выстрелил…» Француз ответил выстрелом, его товарищи стали палить из карабинов. «То были первые пули, которые просвистали мимо моих ушей… Твердо уверенный в удальстве моего коня и притом увлеченный вдруг овладевшей злобой – Бог знает за что! – на человека мне неизвестного… я подвинулся к нему ближе, замахал саблею и принялся ругать его на французском… Приглашал его… сразиться. Он… предлагал то же; но оба мы оставались на местах… В это… время подскакал ко мне казачий урядник и сказал: „Что вы ругаетесь!.. Грех! Стражение – святое дело… Бог убьет!“»
Урядника этого Давыдов увидит вечером еще раз и все-таки уговорит его ударить по близкому врагу. В воспаленном мозгу его даже родится мысль: а вдруг это маленькое наступление поддержит сначала полк, потом арьергард Багратиона, а потом, чем черт не шутит, вернется для поддержки Дениса и сама русская армия? Словом, с гиканьем бросится отряд в сечу с французами и, как напишет потом Денис, жаждавший «поэзии кровавого ремесла», сабля его впервые «поест живого мяса». А позже, возвращаясь в одиночку к Багратиону, он вдруг лоб в лоб столкнется в лощине с шестью всадниками противника, конноегерями, которые не только погонятся за ним, но и почти сразу метким выстрелом ранят его лошадь. «Они настигали меня… Гибель казалась неизбежною. На мне накинута была шинель, застегнутая у горла одною пуговицею, и сабля голая в руках… Один… догнал меня, но на такое расстояние, чтоб ухватиться за край… шинели, раздувавшейся от скока. Он… чуть не стащил меня с лошади. К счастию, шинель расстегнулась и осталась в его руках…»
На самом деле, все было и так, и немножко не так! Давыдов ведь был выдумщик, фанфарон. Он и биографию свою, дошедшую до нас, написал в третьем лице, и сначала уверял, что автор ее некий Ольшевский, а потом говорил, что чуть ли не знаменитый генерал Ермолов, который, кстати, был его двоюродным братом. Да, он сам творил легенду о себе и в жизни, и в поэзии, и, что поразительно, сам потом верил в нее. Так вот, тем вечером, когда он, мечтавший повести в бой армию, удирал от конноегерей, из леса вдруг вылетели 20 казаков, которые бросились на французов. Не было бы их – Денис бы не спасся. И весь в крови и грязи не предстал бы перед Багратионом, не услышал бы его вечного «маладец!», и не получил бы с плеча князя, взамен пропавшей шинели (и шинель и пуговица – не выдумки!), роскошной черной бурки. Именно в ней он будет участвовать в самом большом сражении со времен, как напишет, «изобретения пороха» – в битве за Прейсиш-Эйлау, города, у стен которого русские и французы только за один день потеряют свыше 37 тысяч.
Вот это был бой! «Не приказываю, братцы, прошу, – скажет солдатам Багратион. – Окромя нас, некому. Надо соблюсти честь России. Не приказываю… Прошу!» От этих слов у Дениса и подступит ком к горлу. Там, под Прейсиш-Эйлау, когда Багратион, спешившись, поведет свои войска в пешем строю «в штыки», у Давыдова и появится его знаменитая седая челка. Наконец, там он навсегда подружится с казаком Матвеем Платовым, наказным атаманом Войска Донского и генералом от кавалерии, и там же впервые увидит улана Александрова – Надежду Дурову, легендарную кавалерист-девицу…
А вообще, если вдуматься, ужас! Оловянная пуговица… Какая, казалось бы, малость спасла нам поэта 200 лет назад. Но все неслучайно в жизни. Ибо через 150 лет другой поэт скажет: «Одним не прощается ничего, даже пуговицы незастегнутой, а другим… даже преступления». Знаете, чьи слова? Анны Ахматовой! Они сказаны как раз о поэтах. Но я обомлел, когда в мемуарах деда Ахматовой, недавно изданных, прочел, что предки ее по матери – дворяне Стоговы, были в каком-то родстве с Давыдовыми, и деда Ахматовой «дитятей» катали в седле Дениса, тогда еще корнета. Более того, когда родители Давыдова в 1798 году купят именьице Бородино, где вырастет Денис, где потом состоится
Ознакомительная версия. Доступно 19 из 94 стр.