Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
Из записей, сделанных мной в ту ночь:
А и в самом деле: зачем мне все это? Ведь и без того я по минутам знал страшную хронику тех суток. Знал час, когда их выведут из камер, когда достроят помост для смертников, знал, отчего у троих оборвались веревки при казни. Знал, представьте, кто допил воду в кружке после Рылеева. Да что там – я знал даже не нужную мне информацию: что воздух тогда явственно пах дымом – под Петербургом горели леса – и что утром будет плюс 15, пасмурно, дождик и слабый ветер.
Но, увы, я не знал, да и никто, даже Марголис, не знал, что у человека здесь мерзнет первым: колени, пальцы ног или пылающие щеки? Не знал, через какое время тут в буквальном смысле начинают «плакать стены», а отсыревший блокнот превращается в мягкую глину, в которой вязнет и почти не пишет шарик. Наконец, не знал, слышны ли за метровыми стенами бастиона куранты крепости и, конечно, не предполагал даже, что бывает такая тишина, что звук от чиркнутой спички будет похож на выстрел…
А может быть, мне это нужно было потому, что в современной жизни так мало смысла отпущенных тебе лет, самоотверженности и жертвенности, так ничтожно мало тревожащей совесть опасности, того, что было с лихвой у них, у декабристов?..
Час ночи. В то время, мыслите, все еще стучали топоры на валу крепости; документы гласят: виселица спешно достраивалась и после полуночи. И сидевшие в Кронверкской куртине, те, чьи окна выходили на вал за крепостью, не только слышали этот тес (щепки с места казни подберут потом на память Пушкин и Вяземский), но даже видели, как рос помост, укреплялись столбы, а в перекладину ввинчивались крюки. Пять – для пятерых…
Пестель, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Рылеев и Каховский – в таком порядке они взойдут на помост. Так утверждают ныне, но так ли было? Еще легенда гласила, что на травинке они бросили жребий, кому первому идти на эшафот. Впрочем, зная их жизнь, травинка, думаю, решала нечто иное: кому выпадет честь первым встать под петлей. В вопросах чести они, поверьте, знали толк!
С ними рядом, кстати, мог оказаться и Якушкин – ему не хватило 2, а Оболенскому – 3 судейских голосов из более чем 70. А через несколько месяцев еще один человек торопливо напишет в черной сафьяновой тетради: «И я бы мог, как шут на…» Имя ему – Пушкин. И, как признанный уже гений, тут же гениально «отредактирует» свою же фразу – зачеркнет слова «шут на» и на века оставит нам лишь пять слов: «И я бы мог, как…» Пять. По числу казненных.
Отзывчивые своды
Пятерых выведут, как вспоминают многие, в два, около двух, сразу после двух. Уже оборвалась беседа Сергея Муравьёва-Апостола с самым юным из смертников, с 23-летним, не желавшим верить в скорую гибель, Бестужевым-Рюминым. Накануне их свели в один каземат, который временно был разгорожен перегородкой. Уже было написано Сергеем письмо брату Матвею. Десять лет назад оба они и четверо других заговорщиков основали в Семеновском полку «Союз спасения» – первое тайное общество. И вот – одного сейчас повесят, а другому доставят письмо, которое почти все было посвящено уговорам ни при каких обстоятельствах не кончать жизнь самоубийством.
Самоубийство – преступление! А политическое убийство? Это противопоставление наверняка непонятно последнему собеседнику Сергея – Михаилу Бестужеву-Рюмину. Он соглашается с Сергеем, что «раз дух тверд, значит, умираем не зря», но тут же представляет, не может не представлять, – ведь совсем еще мальчишка! – что скоро, уже совсем скоро веревка перехватит его горло, а для кого-то так и останется этот июль, Нева, это небо и такое бесконечное, как только в детстве, лето…
Нет, не было тишины в куртине в эти часы. «Пользуясь нерадением или сочувствием тюремщиков, – напишет позже Лунин, сидевший здесь же, – они разговаривали между собой, и говор их, отраженный отзывчивостью свода и деревянных переборок, совокупно, но внятно доходил ко мне». Отзывчивостью свода… каменного – разве скажешь трагичнее?
Пестель делил свою камеру с Каховским. Он, «один из самых оригинальных умов» России, по выражению Пушкина, был поразительно спокоен в эту ночь. Вспоминал ли он мадам Ленорман в Париже, знаменитую гадалку, которая ему и Муравьёву-Апостолу, двум молодым и беспечным офицерам, только что завоевавшим Францию, предсказала смерть на виселице? Думал ли об отце, жестоком сибирском генерал-губернаторе, который, спасая его и брата от кораблекрушения, пошутил как-то – и ведь пророчески: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет». Все сбывалось, его вот-вот повесят, и он, увидев виселицу, бросит: «Ужели мы не заслужили лучшей смерти?» А брат его? Брат – вот мстительная изощренность царского ума! – именно в этот день, 13 июля, станет за верноподданность флигель-адъютантом…
В одиночестве сидел в камере лишь Рылеев. Он писал предсмертное письмо Наталье, жене, которая накануне прорвалась в крепость и билась о толстые стены куртин: «Где Кондратий?» Билась от любви, точно так же как на пороге их дома утром 14 декабря, когда он и Бестужев уходили на Сенатскую площадь. Знала, нет, чуяла беду…
«Оставьте мне моего мужа, – кричала она Бестужеву. – Не уводите его! – И, вконец обезумев, схватила вдруг их с Рылеевым дочь: – Настенька, проси отца за себя и за меня!..»
И та – пятилетняя кроха – некрасиво разревевшись, вцепилась в колени отца…
Где она теперь, где тот порог в ныне перестроенном доме их в Петербурге (Петербург, наб. Мойки, 72)? Молчат «отзывчивые своды» крепости… Но туда, домой, ей, «своему доброму и неоцененному другу», писал Рылеев свое прощальное письмо.
Он не допишет его. За ним придут, уже пришли! И не допьет воду из оловянной кружки – это сделает посаженный утром в его камеру декабрист Розен. Жена одного с той ночи в Петропавловке останется вдовой, жена второго последует за ним в Сибирь. Таких ведь женщины не бросают! Ни при жизни, ни после смерти!..
Из записей, сделанных мной в ту ночь:
Неоцененными, неоцененными до донышка остались эти люди. Смотрите, Рылеев – известный поэт, секретарь Русско-Американской компании, гость светских салонов, друг великих друзей – разве этого недостаточно для одной жизни? Рестораны, пирушки, пунш, наслаждайся, баловень судьбы, шаркай ножкой в столичных дворцах. Но вдруг в воспоминаниях того же Розена я читаю, что в свободное время этот «любимец муз» ходил в губернское правление, где «вызывался хлопотать за людей безграмотных, бедных или притесненных, так что в последние годы (годы!