Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Ознакомительная версия. Доступно 14 из 71 стр. Гелену показалась любопытной теория действия Джона Дьюи, положения которой он развил уже в 1940 году в первом издании книги «Человек». Он так же хотел отбросить метафизические предположения и вместо этого разработать «эмпирическую философию человеческой способности к действию»⁶⁶. Это был важный шаг в цепочке рассуждений, в конце которой он воспринимал себя не как философа, приверженного умозрительным идеям, а как социолога, обратившегося к исследованию непосредственной действительности с помощью естественнонаучных методов. Теперь в суждениях о социальных процессах и условиях Гелен хотел не размышлять об аргументированном или даже предельном обосновании норм, не строить предположения о сущности бытия или смысле и цели истории, а основываться на наблюдениях, контролируемых с помощью методов, и на данных, полученных эмпирическим путем. При этом исходить следовало из той точки зрения, что человек – существо действующее. Определение социологии, данное Максом Вебером в 1920 году и имеющее чрезвычайную значимость в кругах специалистов, звучит так:

Наука, которая стремится, истолковывая, понимать социальное действие и тем самым причинно объяснять его протекание и результаты. Действием при этом называется человеческое поведение (всё равно, внешнее или внутреннее, воздержание от действия или претерпевание), если и поскольку действующий или действующие связывают с ним субъективный смысл. Социальным же действием называется такое, которое по своему подразумеваемому действующим или действующими смыслу соотнесено с поведением других людей и ориентируется на него в своем протекании[42].

Гелен вновь обратился к прагматизму, включив в 1950 году в переиздание «Человека» теорию символического интеракционизма Джорджа Герберта Мида и его концепцию «обобщенного другого». Однако в одном отношении он сохранял дистанцию. Он оценивает, как писал сам Гелен Хельмуту Шельски через несколько лет после окончания войны, «социальную картину в целом как слишком парламентскую»⁶⁷. Пользуясь богатым книжным фондом библиотеки Карлсруэ, друзья углублялись в труды Торстейна Веблена, Толкотта Парсонса, Дэвида Рисмена, Клода Леви-Стросса, Франца Боаса, Георгия Гурвича и Рут Бенедикт⁶⁸. Ввиду поразительных успехов в международной социологии им предстояло сперва «достичь зарубежного уровня исследований, перенять результаты, теории и методы, сначала вообще познакомиться с ними и знать их»,– так звучала оценка Гелена в то время⁶⁹. Он использовал предоставленные оккупационными властями ресурсы, чтобы как ученый сориентироваться в новой системе, и вскоре объединился с коллегами, у которых был схожий политический бэкграунд и которые пытались повлиять на развитие социологии в Германии.

На высоком посту В фельетонах общенациональных ежедневных и еженедельных газет, в журналах и продукции главных издательств в первые годы после войны консервативные голоса различного толка звучали значительно чаще, чем либеральные или левые⁷⁰. Авторы, которые публиковались еще в Третьем рейхе, составляли более 4/5 персонала в СМИ, занимавшихся политическими и культурными вопросами⁷¹. Это было связано и с тем, что после 1933 года прогрессивная часть интеллектуальной и медийной элиты покинула родину. Вернулось не более трети из примерно трех тысяч интеллектуалов, бежавших после 1933 года. Лишь сто восемьдесят из почти двух тысяч журналистов смогли вновь устроиться в газете или журнале, около шестидесяти-семидесяти после войны нашли работу на радиоканалах. Не всегда их принимали с распростертыми объятьями. Было широко распространено недоверие по отношению к реэмигрантам, в ком, согласно пропагандировавшемуся нацистами образу врага, видели «преимущественно группу левых интеллектуалов-евреев»⁷². Большая часть населения чаще думала о солдатах вермахта, остававшихся в советском плену, чем об убитых евреях, синти и рома, коммунистах и других жертвах режима. Многим немцам ближе оказывались страдания пленных, поскольку среди них были их мужья, сыновья, дети и внуки. На почтовой марке за десять пфеннигов, выпущенной в 1953 году по случаю восьмилетия окончания войны, изображен бритый наголо человек, словно от боли вытянувший голову за колючей проволокой, и по краям надпись: «В память о наших пленных»⁷³. Такие настроения царили в обществе, когда 13 июля 1949 года задним числом (от 1 мая) гессенское земельное правительство пригласило Макса Хоркхаймера в качестве ординарного профессора на недавно созданную кафедру философии и социологии во Франкфуртском университете. Предвосхитив дальнейшее развитие, он назвал ее «кафедрой искупления»⁷⁴. Со стороны министерства образования, обер-бургомистра Франкфурта и факультета экономики и социальных наук предпринимались попытки возродить Институт социальных исследований, которым руководили Хоркхаймер и Адорно. Восстановив научно-исследовательскую организацию, созданную в 1923 году и финансируемую за счет частного имущества фонда и привлеченных государственных средств, оба левых интеллектуала намеревались внести вклад в построение либеральной демократии на немецкой земле по западному образцу, что отвечало научным и политическим планам оккупационных властей. При этом они своевременно заняли однозначную позицию в намечающейся холодной войне. В 1950 году они заявляли:

Наши исследования и труды стоят в непримиримой оппозиции к проводимой Советским Союзом политике и доктрине. Потенциал создания лучшего общества скорее будет сохранен там, где возможен независимый анализ существующего общества, нежели там, где идею лучшего общества подменили для защиты существующего плохого⁷⁵.

Хоркхаймер убедительно говорил о грозящей в случае нападения русских на Европу опасности. Если произойдет вторжение приспешников Сталина, как полагал Хоркхаймер, интеллектуалы, избежавшие смерти от рук нацистов, могут «лишь надеяться, что вновь спасутся от тоталитарных палачей»⁷⁶. Враждебное отношение к Советскому Союзу представляло собой в то время что-то вроде минимального консенсуса между западными оккупационными властями и вернувшимися эмигрантами с одной стороны и деятелями, попутчиками и благополучателями нацистского режима – с другой⁷⁷. Антитоталитарный консенсус позволял оставить прошлое прошлому и к пользе всех участников начать практическим образом сотрудничать друг с другом. После избрания ректором Франкфуртского университета в 1951 году Хоркхаймер наладил контакт с политической и культурной элитой. В числе гостей университета были федеральный канцлер Аденауэр, писатель Томас Манн и федеральный президент Теодор Хойс⁷⁸. Чтобы обеспечить Институту социальных исследований надежную экономическую основу, уже в начале 1950-х Хоркхаймер воспользовался советом банкира Германа Йозефа Абса, который при нацистах в качестве члена правления Deutsche Bank занимался «аризацией» кредитных институтов и предприятий⁷⁹. Находясь в должности члена наблюдательного совета I. G. Farben[43], Абс участвовал в сделках концерна, который управлял первым финансируемым на частные средства концентрационным лагерем[44] Освенцим III – Моновиц⁸⁰.

Новая жизнь на руинах После войны Абс был арестован на три месяца, однако быстро убедил представителей британской и американской военной администрации в том, что его финансовая экспертиза может быть им полезна. Он возглавил Кредитный институт по восстановлению (KfW), который входе реализации форсируемой американским правительством программы экономического восстановления Европы, известной так же как «план Маршалла», после голодной зимы 1946–1947 года должен был обеспечить западным немцам возможность покупать продукты питания, топливо и лекарства из США. Соглашение, выгодное для обеих сторон. С одной стороны, финансовая поддержка США служила желанной мерой по оживлению промышленности⁸¹. С другой стороны, таким образом Западная Германия

Ознакомительная версия. Доступно 14 из 71 стр.