Неистовый модерн. Великая эпоха социологии. 1949–1969 - Томас Вагнер

Ознакомительная версия. Доступно 14 из 71 стр. в обязательный экзаменационный предмет, Харих выступил категорически против: «превращение знания, которое следует перенимать по убеждению, в школьную муштру»⁴⁹, крайне возмутило его, и в 1952 году он отказался от курса. К тому времени он уже три года состоял в переписке с Геленом. По воспоминаниям Хариха, их общение началось в 1949 или 1950 году с письма в Шпайер профессору, который был на двадцать лет его старше⁵⁰. Так зародилась дружба интеллектуалов на расстоянии, растянувшаяся на многие десятилетия. Преклонение Хариха перед Геленом с годами едва ли уменьшилось. Марксисты, как сообщал Харих в 1974 году уже вышедшему на пенсию ординарному профессору, «когда-нибудь в XXI веке» поставят ему «памятник»⁵¹. По собственному признанию, Харих «никогда не соприкасался» с критической теорией, связанной с именами Адорно и Хоркхаймера, и «не испытал ни малейшего [ее] влияния»⁵².Обратно во Франкфурт

Когда в мае 1949 года Макс Хоркхаймер впервые после вынужденной эмиграции на несколько недель приехал во Франкфурт, его встретил разоренный город. Последствия Второй мировой войны были здесь более зримы, чем, например, в Шпайере, по большей части не пострадавшем от бомбардировок союзников, почти в ста километрах отсюда. Прекрасный франкфуртский Старый город лежал в руинах. Все до единого мосты над Майном были взорваны в последние дни войны немецкими войсками. Дома патрициев, в окружении которых вырос Адорно, составляли часть разрушенного ландшафта. Оперный и драматический театры, фондовая биржа и здание университета имени Иоганна Вольфганга Гёте не избежали этой участи. Но научный состав и его позиции едва ли изменились. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Хоркхаймера на первом заседании философского факультета. Там он встретил главным образом тех коллег, которые сделали карьеру при национал-социалистах и путь в диктатуру в большинстве своем или активно поддерживали, или по меньшей мере принимали без сопротивления. Как он писал позднее, это была «группа людей, которые чистосердечно участвовали в эре концлагерей и в том, что пришло ей на смену, то есть, по правде говоря, они наши заклятые враги»⁵³. За те чудовищные преступления, которые всего несколько лет тому назад совершались от имени немецкого народа, многие представители образованной буржуазии не чувствовали себя ни в малейшей степени ответственными. Как 6 апреля 1949 года своему издателю Максу Нидермайеру писал поэт Готфрид Бенн, национал-социализм был «подлинной и глубоко обдуманной попыткой спасти пошатнувшуюся Западную Европу. То, что перевес получили неподходящие и преступные элементы, не моя вина, и это сложно было предвидеть»⁵⁴. Так думали многие представители образованных слоев. В юные годы они надеялись, что строительство сильного государства нового типа позволит преодолеть раскол в обществе, ставший заметным в кровопролитных столкновениях между левыми и правыми, и Германия как нация наконец обретет под руководством близкого народу фюрера надлежащий ей статус мировой державы после исключительно жестких и к тому же ощущаемых как унизительные контрибуций Версальского договора. Многие преподаватели высшей школы стали восторженными сторонниками режима, построили карьеру в университете и в администрации⁵⁵. Часто они занимали места своих бывших коллег-евреев, либералов или левых, которые были арестованы нацистами, убиты или вынуждены эмигрировать,– эту судьбу с ними, правда, разделили и некоторые противники гитлеровского режима консервативных или правых взглядов. После полного поражения Германии, под впечатлением от картин из лагерей смерти, шокирующих даже в прошлом закоренелых нацистов, многие изменили риторику. Прежде убежденные члены национал-социалистической партии теперь объявляли себя сторонниками вновь открытых или обретенных ценностей «христианского Запада», остававшихся в тени при фашистском режиме. Превозносились такие модные слова, как «дух», «душа» или «культура», которые, конечно с другим семантическим подтекстом, использовались и при национал-социализме, а современное массовое общество отвергалось или критиковалось⁵⁶. В буржуазных кругах люди снова «были склонны к серьезным разговорам, неустанно предавались глубокомысленным рассуждениям, эстетствовали, как будто можно легко, плавно вернуться к манерам, которые ушли в прошлое вместе со славным XIX веком»[41]. Вскоре вновь открытый на Зенкен-берганлаге, 26, Институт социальных исследований стал одним из первых академических учреждений, в котором в послевоенной Германии можно было изучать социологию. По сравнению с другими странами дисциплина еще сильно отставала в методологии и теоретической части. «Современная социология,– писал Арнольд Гелен 7 февраля 1949 года,– существует в Германии лишь как постулат»⁵⁷.

Американская библиотека

Сам Гелен прикладывал все силы, чтобы изменить это. С брошюрой «Социально-психологические проблемы в индустриальном обществе», первым крупным послевоенным сочинением, ученый в том же году вновь взошел на сцену академической общественной жизни. Этому предшествовал поиск новых интеллектуальных ориентиров. В конце войны философ потерял место «имперского профессора» в Австрии. Сначала он устроился в Иллерайхене неподалеку от Ульма и в течение двух лет старательно обменивался с бывшим учеником Хельмутом Шельски, вернувшимся с Восточного фронта, выписками из книг и заметками, стремясь достичь мирового уровня исследований в области социальных наук. Как нельзя кстати было то обстоятельство, что Шельски проживал тогда в небольшом местечке Йолинген, совсем неподалеку от бывшей столицы баденского княжества Карлсруэ⁵⁸. Там у него был доступ к книжному фонду American Library казармы США и, следовательно, к ключевым трудам по социальным наукам и культурологии, психологии и социальной антропологии⁵⁹. С помощью журналов, радио и заново обустроенных библиотек американские офицеры, ответственные за культурную и образовательную сферы, намеревались приобщить немцев к ориентированному на потребление образу жизни открытого рыночного общества⁶⁰. От новых научных дисциплин – политологии и социологии – военное правительство ожидало, что они возьмут на себя главные образовательные задачи в рамках установленного демократического «перевоспитания» (Reeducation)⁶¹. Нельзя сказать, что американские авторы были Гелену совсем незнакомы. Труды некоторых ученых он начал изучать еще в лейпцигский период, в 1930-х. Американский ученый-правовед Карл Н. Ллевеллин из юридической школы Колумбийского университета (Columbia University Law School) с 1928 по 1933 год неоднократно принимал приглашения прочитать лекции в Лейпциге и вслед за Хансом Фрайером разработал социологическую теорию права, которая оказала влияние на социальные реформы «нового курса» Рузвельта⁶². Ранее Эдуард Баумгартен во время пребывания в Америке с 1924 по 1929 год познакомился с идеями других выдающихся представителей прагматизма, таких какУильям Джеймс и Джон Дьюи. Новизна этихавторов заключалась в том, что они с небывалой «радикальностью делали выводы, исходя из краха метафизических истин»⁶³. При национал-социалистах Баумгартен решительно выступал в поддержку этих теорий, хотя речь шла об авторах исключительно демократического толка, и их идеями подпитывал активистскую идеологию целого ряда авторов, которые, как и он сам, а так же член СС Ханс Липпс, Герхард Леман, Гелен и Шельски, были ярыми сторонниками нацистского режима⁶⁴. Они интерпретировали прагматичную теорию действия в духе фашистских идей о поступках, принятии решений и власти и толковали американский «идеал демократии» в русле идеологии «народного сообщества»⁶⁵. Сначала

Ознакомительная версия. Доступно 14 из 71 стр.