Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализа - Мария Чершинцева
Перстни «Секретного комитета» (Das Geheime Komitee) Фрейда с мифологической тематикой хранятся сегодня в разных музеях мира и частных коллекциях, однажды они частично были собраны в экспозиции Музея Израиля в Иерусалиме. Известно, что Фрейд был коллекционером древностей. Его кабинет всегда, в какой бы стране он ни проживал, был немного похож на музейный зал. Начиная с 1912 года, когда психоанализ становился все более популярным, Фрейд начал осознавать, что его идеи могут быть интерпретированы не так строго, как он это видел. Сегодня, опираясь на культурологические исследования и на теорию групп (начатую с работы самого Фрейда, «Психология масс и анализ Я», 1920–1921), мы можем сказать, что этап догматизации нового знания неизбежен и необходим, чтобы сохранилась его целостность и не произошло смешения с каким-то другим знанием или размывания только народившихся границ. Фрейд же действовал в этом вопросе по наитию, разделяя «своих» и «чужих», что в конечном счете привело не только к укреплению психоаналитической теории (которая до сих пор условно терпима к экспериментам в рамках психоанализа и на стыке, храня бессознательно «Секретный комитет» в виде своеобразной родовой травмы), но и к разворачиванию естественной в этом случае групповой динамики: сыновья (и дочери) почитают своего отца, но, чтобы расти, они должны вступить с ним в конкуренцию, в схватку (у дочерей этот процесс идет сложнее и запутаннее). Последнее для Фрейда было максимально болезненным открытием. Он глубоко разобрался с эдипальной конкуренцией в роли сына, но, судя по всему, не был готов к принятию этой же конкуренции в роли отца. Во всяком случае, идея с «братством колец» пришла Фрейду в голову именно после раскола в среде психоаналитиков и «впадения в ересь» Юнга. На перстне Фрейда, инкрустированном крупным зеленым камнем, была выгравирована голова Зевса. Остальным (точное количество колец неизвестно до сих пор, их было изначально шесть, а в итоге – около 20) достались боги меньшего номинала из античного пантеона. К концу жизни из обладателей колец непосредственно рядом с Фрейдом (и интеллектуально, и физически) осталась, кажется, только его дочь Анна («моя Антигона», как он называл ее, ссылаясь на финал мифа об Эдипе). Остальные так или иначе, оставшись ближе или дальше, отошли от «царя богов-олимпийцев», начав свой собственный психоаналитический путь.
«Когда говорят пушки, музы молчат»[57]: игра с катушкой
Как это ни печально, каждый из проходящих веков напоминает нам о максиме: Inter arma silent Musae, поскольку невозможно вспомнить времени, когда на земле не было бы войн, убийств, смертей. На жизнь Фрейда выпали две мировые катастрофы: Первая и Вторая мировые войны[58]. В этот период войн и между войнами он продолжает писать, хотя музы вместе с законами молчат под грохот пушек неспроста.
Если закон и творчество мы перенесем во внутрипсихическое пространство, то увидим, что и то и другое подпитывается влечением к жизни (или влечением жизни), Эросом, созидающим началом в психике. Война же и смерть резонируют с противоположным влечением – влечением к смерти. Чувства, эмоции и переживания, наполняющие большинство из нас при столкновении со смертью, убийством, – страх, бессилие, ярость, оцепенение, ужас… и все их производные. В таких ситуациях на влечение к жизни ложится большая, порой непосильная нагрузка, и все, что мы можем сделать, – это стянуть к себе, к центру своего Я, все имеющиеся в нашем распоряжении жизненные силы. Это проявляется по-разному, в зависимости от индивидуальности каждого, но в целом – на что-то иное, кроме прямого агрессивного отреагирования или самосохранения, сил остается немного. Законы разочаровывают (они не смогли уберечь), музы умолкают (на творчество нет сил). Но Фрейд не был бы гением, если бы не нашел выхода из эмоционального и творческого тупика: если нельзя остановить войну и победить смерть, значит… можно хотя бы пытаться размышлять об этом.
Влечение к смерти: «катушка»
В 1920 году появляется работа Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», где он впервые обосновывает влечение к смерти (или влечение смерти) как необходимое психике и противоположное влечению к жизни. Две силы в психике, жизнь и смерть, борются и дополняют друг друга. С борьбой – понятно, движение в сторону жизни требует усилия и энтузиазма, а к смерти – пассивности, затухания чувств и как бы замирания. Но вот насчет дополняемости и взаимозависимости двух влечений – это была сложная мысль. Да, Фрейд сказал, что влечение к смерти необходимо нам не меньше влечения к жизни. Это был нетривиальный взгляд, да и до сих пор о влечении к смерти идут теоретические дискуссии. Почему? Влечение к смерти он представил стоящим на трех китах – трех принципах: возвращении, инерции, повторении. И все три необходимы психике для ее полноценного развития и функционирования, а не только собственно угасания. Без влечения к смерти мы не могли бы умирать – готовиться и быть готовыми к смерти в свое время. Но не только. Без него мы не могли бы, к примеру, засыпать или завершать начатое, без него мы не могли бы делать выбор (ведь, принимая одно, мы отвергаем что-то другое). Ничто не могло бы успокоить нас от перевозбуждения жизни, если бы не противоположное ей влечение. В общем, влечение к смерти можно охарактеризовать фразой Воланда из романа «Мастер и Маргарита» М. Булгакова: «Как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени?» Я обычно привожу простой пример борьбы двух влечений в каждом из нас: сложность вставать по утрам. Встать вас побуждает влечение к жизни (есть график, есть планы на день, есть обязательства, да и вообще – новый день обещает быть интересным). А вот «полежать еще пять минут», «досмотреть такой интересный сон» – влечение к смерти, тянущее туда, где было хорошо (в отличие от реальности с ее обязательствами), тепло и спокойно (под мягким одеялком, на такой удобной подушке!). То есть оба влечения нам прекрасно известны, и их динамическое сосуществование мы ощущаем постоянно.
Три принципа влечения к смерти, о которых мы еще будем подробно говорить позже, базируются на одном из первофантазмов (о возвращении в потерянный рай, или в утробу), характеризуются повторением (то есть компульсией как внешним механизмом проявления влечения к смерти) и инерцией – как механизмом внутренним. Если жизнь требует преодоления, иначе развитие невозможно, то влечение к смерти похоже на расслабленное движение по течению (с таким несколько философским настроением и мыслями о детерминированности и предзаданности