Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализа - Мария Чершинцева
«По ту сторону принципа удовольствия» увенчал очень тяжелый, трагический этап жизни Фрейда. Еще не пожала все свои плоды вездесущая смерть Первой мировой войны. В 1919 году самоубийством оканчивает жизнь психоаналитик Виктор Тауск, друг Фрейда. Антон Фройнд (меценат Фрейда) заболевает раком. В 1920 году скоропостижно скончалась дочь Фрейда Софи (она была беременна третьим ребенком и за пять дней погибла от «испанки»). На фоне всех этих катастрофических событий Фрейда посещают мысли о собственной смерти, связанной с «роковым значением»[59] числа 62 (в 1918 году Фрейду 62 года). Однако «всем тем, кто желал видеть причину введения им понятия влечения к смерти в его озабоченности смертью и трагических событиях того времени… Фрейд решительно возражал. Как психоаналитик, Фрейд признавал правомерность такой интерпретации, но отклонял ее в своем частном случае»[60]. Фрейду, очевидно, не хотелось смешивать личные переживания с метапсихологическими открытиями, чтобы первые не бросили тень на достоверность научных результатов. Однако как можно отделить личное биографическое от не менее личного научного? Психоаналитическая мысль Фрейда могла бы пойти иным путем, если бы смерть собственной персоной не явилась к его порогу.
Год выхода этой работы был и годом смерти дочери Софи. Именно ее сын, внук Фрейда, описан как мальчик, играющий с катушкой на ниточке, которую он катил от себя, пока она не терялась за предметом мебели, а потом тянул за ниточку обратно. Простая игра «туда и обратно» стала символом работы влечения к смерти в психике. Катушка исчезала, отбрасываемая ребенком, как исчезает любимый родительский объект, – и ребенок не может знать: надолго ли, навсегда? Но ниточка возвращает катушку на место. Игра будто позволяет контролировать то, что в реальности контролировать совершенно невозможно. Почему же смерть? Потому что в тот момент, когда Фрейд застал эту игру, она была компульсивной. Повторяясь снова и снова, игра не претерпевала метаморфоз. Она успокаивала повторением, инерцией. Так же, по примеру невинной игры, компульсивна любая уже совсем не невинная аддикция, желанный объект которой как будто управляем, будь то еда, алкоголь или ставка в игре, и оторваться от этого простого действия «туда и обратно» почти невозможно. Действие как будто успокаивает, но унять внутреннее страдание полностью не может. Внук Фрейда, играющий с катушкой, – пронзительно горький символ и времени, и судьбы, и инерции влечения к смерти.
Немного юмора и разочарования на примере одноклеточных
Рассуждая о смерти в самой трагичной своей работе («По ту сторону принципа удовольствия»), Фрейд изредка иронизирует. Особенно к концу текста. Юмор, несомненно, одна из высших защит от тяжелых переживаний, но можно предположить, что заботится он здесь и о психологическом состоянии читателей (хотя вряд ли). Начнем с того, что о функционировании влечений в человеческой психике Фрейд говорит на примере… одноклеточных. Научно обоснованный ход (на простейшем примере показать сложнейшее), но сама аллегория получилась сильной: далеко ли мы ушли от одноклеточных? Разочарование – то, что сквозит в тексте, наряду с высоким, вполне философским полетом мысли автора о значении смерти в жизни.
Иногда юмор граничит с глубокой печалью, когда Фрейду будто хочется вовсе отбросить текст. Так, в предпоследней, VI главе, после того как основные идеи о влечениях и навязчивом повторении уже разъяснены и смыслы найдены, Фрейд пишет то, что могло бы быть сказано автором про себя, не вслух, и точно не в тексте: «Какое же важное событие хода развития живой субстанции повторяется половым размножением или – предшествующей ему – копуляцией двух индивидов из среды одноклеточных? На это у нас ответа нет, и потому для нас было бы облегчением, если бы все наше построение оказалось ошибочным. Отпала бы противоположность „первичных позывов Я“ (инстинктов смерти) и сексуальных первичных позывов (инстинктов жизни), и вместе с этим вынуждение повторения потеряло бы то значение, которое ему приписывается»[61]. В следующем абзаце он все же возвращается к предмету исследования.
Или ниже – глубокое разочарование в «биологах», на которых до этого Фрейд вполне опирался, но у которых, как оказывается к VI главе, нет ни согласия, ни ответов: «И тут мы удивимся, как мало между биологами согласия, когда речь идет о естественной смерти; само понятие смерти у них просто растекается». Согласие позже обнаруживается между поэтами. Но и там (посмотрим правде в глаза) тоже все растекается – если не в экспериментальной пробирке, то в круге метафор. И наконец, к моменту, когда мы полностью прониклись судьбами одноклеточных и нашли массу аналогий с собственной жизнью, Фрейд задается неожиданным вопросом: «У нас может возникнуть сомнение, целесообразно ли вообще было искать решение вопроса о естественной смерти в изучении простейших?»[62] Далее вполне закономерно в тексте упоминается Шопенгауэр – читатель, во всяком случае, к такому пессимистическому повороту уже готов.
Однако кроме шуток именно в этой работе максимально ясно (как под микроскопом) мы видим основные принципы объектной любви и «эмбрионального» нарциссизма – как доброкачественного, так и злокачественного (!). Фрейд, кажется, ищет объяснение тому, что можно представить раковой опухолью с метастазами – не только на уровне клетки или организма человека, но целого общества, – объяснение войне и смерти. Вновь на примере одноклеточных, конечно: «Зародышевые клетки употребляют свое либидо, деятельность своих жизненных влечений для себя самих, в качестве запаса для их последующей высокотворческой деятельности. Возможно, что и клетки злокачественных новообразований, разрушающих организм, нужно объяснить в том же смысле нарциссически. Патология склоняется к тому, чтобы считать их происхождение врожденным, и приписывает им эмбриональные свойства»[63]. Болезнь подпитывается врожденным механизмом, направленным на самосохранение и развитие! Злокачественные объектные отношения, низводящие другого человека, группу, народ до чего-то неодушевленного. Мы еще поговорим о нарциссизме подробнее позже. Здесь важно увидеть, насколько глубоко растерян и подавлен Фрейд-человек, даже в роли Фрейда-психоаналитика, и насколько далекую дистанцию он берет, философствуя о том, что субъективно переживается максимально мучительно.
Эйнштейн и Фрейд – «В духе времени…»
Попытка понять происходящее, несмотря на отчаяние и психологическую опустошенность, – та профессиональная черта, которая отличает психоаналитика от прочих, даже в каком-то смысле деформация. Вы наверняка знаете эту шутку про кошатника: если на спящего глубокой ночью кошатника упадет с полки тяжелая большая книга, он еще полчаса будет гладить ее во сне и чесать за ушком. Психоаналитик или психотерапевт – если продолжить шутку, – не подав виду, выдержит удар и даст
Ознакомительная версия. Доступно 16 из 79 стр.