Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

выборе самых пренебрежительных выражений... Если Вы поставили себе целью сделать невозможной нашу общую работу, — то выбранным Вами путем Вы очень скоро можете дойти до этой цели. Что же касается не деловых, а личных отношений, то их Вы уже окончательно испортили или вернее: добились их полного прекращения». Вере Засулич и Мартову удалось немного примирить их друг с другом. Но стычки не прекращались, и последняя произошла как раз в связи с работой Троцкого в «Искре». «Владимир Ильич пришел однажды с заседания редакции взбешенный до крайности. «Черт знает что! — говорил он. — Ни у кого не хватает мужества возразить Плеханову. Ну, вот Вера Ивановна! Плеханов разносит Троцкого, а она говорит: «Это, Жорж, у него голос только громкий!» Я так не могу», — вспоминала Крупская.

Как-то незаметно из этих трений вырос новый конфликт. Ленин, Мартов и Потресов (сначала он играл важную роль, но теперь она почти сошла на нет) по-прежнему действовали и голосовали вместе против стариков. Но чем дальше заходило соперничество, тем больше Ленин отчуждался и от сверстников, в частности от Мартова. Убежденный в своей правоте, Ленин не сдавался и упорно стоял на своем, не обращая никакого внимания на чувства «стариков». Мартов, не столь определенный в своих взглядах и не столь решительно настроенный их защищать, старался примирить обе стороны. Обычно они с Лениным придерживались похожих мнений; но если он пытался воплотить свои идеи и встречал сопротивление, то тут же начинал колебаться и, задним числом взвесив все за и против, передумывал и отступал. И не только в спорах с искровскими «стариками». Он и в других делах сначала договаривался с Лениным «вести бескомпромиссную борьбу» за что-нибудь. Потом вдруг упирался, видя бескомпромиссность Ленина, и в конце концов отказывался от цели. «Мягкого» по характеру Мартова отталкивала ленинская «твердость». На заседаниях «Ленин критически и чуть подозрительно поглядывал на Мартова, которого очень ценил, а Мартов, чувствуя этот взгляд, тяготился и нервно поводил худым плечом... Ленин говорил, глядя мимо Мартова, а у Мартова глаза стекленели под отвисавшим и никогда не протиравшимся пенсне»³⁷.

Под прессинг всех этих обстоятельств и попал в то время Троцкий. То, что Ленин защищал его и пытался вывести на первый план вопреки сопротивлению Плеханова, могло бы сблизить Троцкого с Лениным и настроить его против «стариков». Но этого не случилось. Во-первых, «старики», как известно, отнюдь не разделяли отношения Плеханова к Троцкому и тоже изо всех сил старались поддержать и ободрить молодого коллегу. Во-вторых, он был почти на десять лет младше Ленина и в десять раз сильнее поддавался романтическому обаянию ветеранов. Пока еще он не успел разочароваться в них и заметить, что, несмотря на все свои достоинства, в повседневной работе они приносили мало пользы. Ленинское противодействие «старикам» казалось ему грубым, а мотивы Ленина личными и низкими.

Тем не менее эти разногласия он считал лишь мелкой помехой в торжественном и судьбоносном деле. Внутренние дрязги не мешали «Искре» оставаться великим объединительным центром зарождающейся партии — одно ее имя звучало как тревожный призыв к революции. Никто пламеннее Троцкого не верил в миссию «Искры», и эта вера пульсировала в его статьях.

Первые его работы в «Искре» заметно отличаются не столько оригинальностью идей, сколько силой бежавшего по ним потока чувств, страстным характером его революционных призывов и почти театральной яростью обличений, которые он обрушивал на российских правителей и врагов социализма. Теперь его не сдерживали цензурные запреты, и он дал полную волю своему темпераменту, что, правда, не улучшило его стиль — статьи Троцкого в «Искре» в литературном отношении часто слабее его сибирских заметок.

Первая его заметка в «Искре» была посвящена двухсотлетию пресловутой Шлиссельбургской крепости — «одновременно и окна в Европу, и важнейшей государственной тюрьмы», построенной Петром I недалеко от своей столицы. Автор обращался к теням мучеников, убитых или доведенных до безумия в ее стенах, среди которых был и казненный брат Ленина Александр Ульянов. А заканчивал он пронзительным обращением к царю и его прислужникам: «Предавайтесь же патриотическим вакханалиям, ибо сегодня вы еще господа в Шлиссельбурге!» В том же выпуске он напустился на окололиберальное дворянство, которое в своих земствах едва смело вымолвить хоть слово против власти: «Какие же египетские казни, какие российские скорпионы нужны еще для того, чтобы выпрямить, наконец, угодливо согнутую спину либерального земца..!» По поводу славянофильских демонстраций против Турции, организованных царем, он писал в заметке «Шулера славянофильства»: «Снова, о российский обыватель, делается попытка открыть предохранительный клапан официозного славянофильства, чтобы дать выход избытку твоих гражданских чувств. Снова, как двадцать пять лет тому назад [во время русско-турецкой войны 1878 года], газетные подрядчики патриотизма извлекают из своих архивов идеи всеславянского братства и с шумом и звоном пускают их в оборот». Однако же царское правительство относится к своему народу не лучше, чем султан к своим подданным-немусульманам. «Разве наши тюрьмы лучше турецких? — спрашивает автор. — Разве наши солдаты-усмирители не насиловали жен и дочерей полтавских крестьян? Разве они не грабили их имущества? Почему же не призываете вы к «крестовому» походу против басурман царизма?» — обращается Троцкий к так называемым либералам, поддержавшим царскую «цивилизаторскую» миссию в Турции. Полулиберальная оппозиция, эта «законная оппозиция беззаконному правительству», уже стала и в течение многих лет останется излюбленным объектом его насмешек³⁸. С первых же заседаний уездных комитетов стало ясно, что, вместо суда земств «над политикой бюрократического абсолютизма», «подсудимый оказался в роли председателя, который вправе закрыть заседание суда в любой момент». Царизм предложил земствам «нагайку, завернутую в пергамент Великой хартии вольностей», и земства остались довольны. Что для них свобода: «просто свобода... от политической свободы»? «Можно с уверенностью сказать, что, если бы русская свобода должна была родиться от оппозиционного земства, она никогда не увидала бы света. Но к счастью, у нее есть более надежные «предки»: во-первых, это — революционный пролетариат, во-вторых, это — внутренняя, пожирающая себя логика русского абсолютизма». «Сменится много политических курсов, появится и исчезнет много «партий», претендующих на усовершенствование социал-демократической программы и тактики, но историк будущего скажет: и эти курсы, и эти партии были лишь незначительными, отраженными эпизодами великой борьбы пробужденного пролетариата... он неизменно шел тяжелыми, но верными шагами по пути к политическому и социальному освобождению»³⁹.

В том же духе он писал о попытках самодержавия навязать финнам русский язык и отменить их автономию, об исключении Максима Горького из Императорской академии, о бесплодности недавно учрежденной социал-революционной партии, которая