Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

вновь взялась устраивать теракты в духе народовольцев, и о том, как полиция пытается создавать марионеточные подпольные организации, чтобы те оттягивали членов у настоящего подполья. Своими нападками на эсеровские теракты, особенно те, что были устроены после казни молодого студента Балмашева, который убил министра внутренних дел, Троцкий спровоцировал волну протестов и негодования со стороны либералов и социалистов. Либеральная интеллигенция куда сильнее симпатизировала террористам, чем марксистам. Но даже социалисты утверждали, что Троцкий слишком злобствует и что следовало бы с большим уважением или сочувствием писать о казненном эсере⁴⁰.

Прошло всего девять месяцев между его приездом в Лондон и открытием II съезда Российской социал-демократической партии. За это короткое время Троцкий завоевал довольно прочную репутацию, которая позволила ему в возрасте двадцати трех лет сыграть ведущую роль на съезде в момент эпохального раскола партии на большевиков и меньшевиков. Возможно, своим авторитетом он больше обязан лекциям и речам, чем статьям и очеркам. Сразу же по приезде в Лондон Ленин и Мартов выставили Троцкого в дебатах против заслуженных пожилых эмигрантов, народников и анархистов. Дебаты прошли в Уайтчепеле (бедном районе Лондона). Новичка приятно удивила легкость, с которой ему удалось разделаться со своими седобородыми оппонентами. Потом он проехал по русским землячествам в Западной Европе. Современники рассказывали, что его красноречие захватывало сразу же и непреодолимо, описывали его пыл, страстность, остроумие и звенящий металлом голос, который будоражил слушателей и громом обрушивался на оппонентов. Это тем более удивительно, что еще недавно он мог лишь запинаться, краснея от смущения, перед крохотной и непритязательной аудиторией и большую часть времени с тех пор провел в тюремном одиночестве и ссылке. По-видимому, он обладал природным даром красноречия: вряд ли в тюрьме или Сибири ему доводилось слышать какого-то достойного подражания оратора. Здесь перед нами пример врожденного таланта, который дремал и вдруг, к восторгу и удивлению всех очевидцев, вырвался на волю с бьющей через край энергией. Его устные речи даже еще в большей степени, чем его сочинения, отличались редкой силой мысли, образностью выражения и эмоциональной полнотой. Высокопарность, часто портившая его статьи, делала его речи более экспрессивными. В нем самом, так сказать, присутствовало драматическое начало, самим появлением он как бы вступал в противоборство, в котором действовали исполинские силы и герои, шли эпические сражения, а кульминация была достойна полубогов⁴¹. Возвышаясь над толпой, чувствуя на себе сосредоточенные взгляды, увлекая сотни сердец и умов, он находился в своей стихии. Современники описывают его как худощавого, довольно высокого человека с крупным, чувственным, неправильным ртом и большими огненными глазами, который высился на трибуне, словно «хищная птица».

Он вызывал восторг как оратор и писатель, но, по его собственному выражению, «это была борьба варвара за самосохранение». Троцкий очутился среди избранных, и ему пришлось одним махом совершить интеллектуальный прорыв. Он прилежно изучал марксизм, который в свой золотой век давал знатоку основательный умственный багаж. Перед самым побегом из Сибири Троцкий проштудировал второй том «Капитала», где с кажущейся сухостью, но все же ярким драматизмом анализируются лабиринты «обращения капитала» и его периодические кризисы. За границей он возобновил изучение марксистской теории. Но обаяние марксизма не давало никакой посторонней идее или явлению захватить его ум. В Лондоне ему казалось странным, что Ленин будто бы хотел заинтересовать его историческими памятниками английской столицы. Когда он впервые посетил Париж, он также закрывался от натиска новых впечатлений. Первое общее впечатление от Парижа он облек в такие гротесковые слова: «Похож на Одессу, но Одесса лучше». Художественные сокровища Лувра наводили на него скуку. Больше всего во Франции его взволновали разногласия между ортодоксальными марксистами под предводительством Жюля Геда и реформистами во главе с Жоресом. Он вместе с толпой парижских рабочих участвовал в уличной манифестации против Мильерана — первого социалиста, который стал министром буржуазного правительства и наряду с другими подавлял забастовки. Маршируя среди толпы, Троцкий «прилежно выкрикивал вместе с другими всякие неприятности по адресу Мильерана».

В Париже он познакомился со своей будущей второй женой — студенткой Натальей Седовой, которая водила его в Лувр и старалась раскрыть ему глаза на живопись и скульптуру. Она была на несколько лет младше его первой жены и тоже революционерка. Ее исключили из харьковского пансиона для благородных девиц, где Седова уговорила одноклассниц не ходить на молитвы и вместо Библии читать русскую радикальную литературу. Когда Троцкий приехал в Париж, она изучала в Сорбонне историю искусств. Седова до конца останется его спутницей и сполна разделит с ним и триумф, и поражение. Однако Соколовская по-прежнему считалась его официальной женой и носила его фамилию. Для всех троих юридические тонкости не имели никакого значения — подобно другим революционерам, они принципиально игнорировали устои мещанской респектабельности. Возможно, Троцкого так и не переставала мучить совесть из-за того, как он расстался с Соколовской; и это более убедительно, чем якобы простое нежелание распространяться о личной жизни, объясняет, почему в автобиографии он уделил истории их брака не более одного предложения. Будучи эмигрантом, он никак не мог помочь жене и двум дочерям. Родители Троцкого, которые в 1903 году приехали в Париж примириться с сыном, заботились о внучках, помогали растить и воспитывать их. Насколько нам известно, вопрос о воссоединении Троцкого с его первой женой никогда не обсуждался. Когда они с Седовой вернулись в Россию, не было ни малейших признаков разлада. Узы уважения и возвышенной дружбы связывали их до конца; и в итоге его политическая судьба одинаково трагично повлияла на обеих женщин и их детей.

Пока он работал и выступал с лекциями во Франции, Швейцарии и Бельгии, из подпольного центра в России приходили настоятельные требования отправить его обратно. Русское подполье и эмигрантские центры вели яростное соперничество за кадры. Троцкий ничего не знал об этих требованиях. Когда о них стало известно старому Леону Дейчу, он использовал все свое влияние, чтобы помешать возвращению Троцкого. Помня тринадцать тяжелых лет, проведенных на сибирской каторге, он упросил редакторов «Искры» оставить любимца за границей, где бы он смог расширить кругозор, увидеть мир и развить таланты. Дейч нашел союзника в Ленине, которому не хотелось терять своего молодого автора. Ленин написал в Россию, что Троцкий, по-видимому, не желает возвращаться. С помощью этой уловки Ленин надеялся отделаться от российского центра, а из мемуаров Крупской со всей очевидностью следует, что именно Ленин решил не отпускать Троцкого назад. Таким образом, судьба Троцкого на какое-то время устроилась: он останется за границей до съезда партии.

В июле 1903 года в Брюсселе