Переодетым в Лхасу. Секретная экспедиция - Уильям М. Макговерн

После всех впечатлений, вынесенных за день, я был рад вернуться «домой» и отдаться полному отдыху.

Следующий день ознаменовался важным событием: я вымылся, впервые после того, как покинул Дарджи-линг. Нелегко было мне осуществить мою затею. У Сонама, да и во всем доме не было ни ванны, ни лохани, ни какого-либо сосуда, могущего заменить их. Наконец в одном из соседних домов у непальца нашли жестяной бак для стирки белья и уговорили владельца одолжить его. Когда нагрели в чайниках необходимое количество воды и вообще сделали все приготовления, я со смущением подумал, что мне не следует брать ванны. Чистота или грязь — в большой степени вопрос привычки, а может быть и климата; я чувствовал, что уже привык смотреть на слой грязи, покрывавший мое тело, как на верную защиту от холода, в особенности же от вшей, с которыми затевал я теперь неравную борьбу. Однако отказаться от предпринятого я все же не решился. Результат от ванны получился неутешительный. Сонам и его семья потешались надо мной. В Лхассе вода берется из колодцев. Лхасская низина — болотистая; подпочвенная вода находится на глубине полутора — двух метров. На этом основана тибетская легенда, гласящая, что священный город построен над большим озером, которое поглотило бы весь город, если бы его не охранял царь, равный богу.

Допрос, которому я должен был подвергнуться, отложили на несколько дней вследствие того, что на дни трехнедельного празднества вся власть в городе переходит в руки двух монахов, назначаемых монастырем Бробун. Мне рекомендовали величайшую осторожность.

На следующий день ожидалось прибытие временных хозяев города, и для их встречи вся улица, охватывающая центр города, так называемый Внутренний круг, была посыпана песком. Монахи в сопровождении охраны, состоявшей из их же братии, церемониальным шествием прошли по всему кругу; глашатаи объявляли о их приближении, а охрана, вооруженная длинными палками, разгоняла народ по мере того, как продвигалось вперед шествие. Сделав полный круг, процессия остановилась как-раз под моим окном, перед зданием трибунала юстиции. Служащие трибунала, в обычное время являющиеся муниципальной властью, вышли из здания и преклонили колени в знак подчинения. Вступившие во власть два представителя монастырей произнесли по длинной речи; они говорили нараспев, сопровождая слова ритмическими телодвижениями.

Передача городской власти в руки монастырей объясняется огромным стечением монахов в Лхассу на ежегодные праздники; в это время — в течение трех недель нового года и десяти дней, начиная с двадцать второго дня второго месяца по тибетскому календарю — число монахов в столице намного превышает число мирян, и светская власть не справляется с буйным церковным элементом. Нынешний правитель Тибета — необыкновенно умный, властолюбивый человек, и привилегии, дарованные монастырям его предшественниками, тяготят его. Он охотно отнял бы право новогоднего регентства у монастыря Бробун, получившего его от пятого, величайшего из всех далай-лам, но, зная, какое возмущение вызвало бы подобное мероприятие, он поступает осторожно и пока только ограничивает права монахов, стараясь свести их к формальности, к традиционной принадлежности торжества. От этих робких попыток до достижения цели однако еще далекое

Через два дня после моего первого свидания с Царонгом-шапэ он снова пригласил меня, опять неофициально, и я провел у него полдня. Повторив свое обещание сделать для меня все, что возможно, он извинился, что не выступает в мою пользу открыто и официально. Препятствием к этому служило враждебное к нему отношение монахов, недовольных введенными им реформами. Он, например, как главнокомандующий убедился в неудобстве для солдат туземной одежды и ввел военную форму, сходную с британской. Сам он предпочитает военный мундир традиционному облачению шапэ и сохранил лишь две особенности костюма тибетских вельмож: огромную бирюзовую серьгу в левом ухе да прическу, состоящую из закрученного на темени узелка полос, в который воткнуто драгоценное украшение, указывающее на чин его обладателя. Право ношения этого узелка имеют только сановники первых четырех классов.

Маленькая комната, в которой я был принят на этот раз, была меблирована в европейском стиле, и недолгий обед, без которого он меня не отпустил, содержал несколько полуевропейских блюд, продукты для которых за огромные деньги ввозятся для Царонга из Индии. Были и ликеры, и послеобеденная трубка, которую однако сам Царонг курит не публично. Свои занятия любительским фотографированием он также держит в секрете. Царонг — владетель обширных имений в долине Такпо и в других местностях; у него три резиденции в окрестностях Лхассы и дворец в городе. Мы были без свидетелей, и он откровенно беседовал со мной о своих семейных, а также о государственных делах. Царонг жаждет открыть Тибет для иностранцев и верит, что страна теперь достаточно сильна, чтобы и при этом условии сохранить свою самостоятельность. Я в этом сомневаюсь. Но несмотря на его влияние пока мало шансов на осуществление подобного плана. Царонг чрезвычайно интересуется европейской политикой, он вполне в курсе ее.

Меня удивило, что Царонг, проживший несколько месяцев в Индии, не говорит ни на английском языке, ни на индустани. В настоящее время он начал заниматься английским языком с братом Сонама, учившимся в Калимпонге, но пока приобрел только самые элементарные знания. Наш разговор происходил по-тибетски.

На следующий день уличное движение несколько утихло. Я был вызван светской столичной властью во дворец юстиции для составления письма кабинету с изложением причин и способа моего прибытия в Лхассу. В крошечной комнатке верхнего этажа моего прихода ожидали двое старшин. Их красная шелковая одежда живо мне напомнила мое оксфордское докторское облачение. Они сидели в конце комнаты на возвышении под золотым балдахином, а перед ними на лакированном столике стояли яшмовые чашки с серебряными блюдцами и крышечками; малолетние слуги по мере надобности наполняли эти чашки чаем с маслом. Вдоль стен были разложены подушки, на которых, скрестив ноги, сидели чиновники.

Обычно лицо, вызванное для объяснений, должно перед представителями власти стоять на коленях на полу, но для меня было сделано исключение. Один из старшин изложил свой взгляд на мой беззастенчивый, неблаговидный поступок и дал мне понять, что таковой заслуживает наказания; он посоветовал мне быть правдивым в даче показаний и присовокупить к ним просьбу о помиловании.

Я дал пространное, соответствующее цели показание на разговорном тибетском языке. Оно было переложено старшинами на литературный, вернее — канцелярский, язык и продиктовано писцу, который вычертил его острым перышком на вымазанной мелом деревянной доске. Мое знание языка и обычаев страны произвели благоприятное впечатление, я почувствовал,