Переодетым в Лхасу. Секретная экспедиция - Уильям М. Макговерн

Я понимал, что раскрыть свою личность следовало перед лицом верховной власти. Страх перед британским правительством должен был удержать ее от насилия, тогда как безответственная толпа могла бы меня живо стереть с лица земли.

Так как необычайное стечение обстоятельств привело меня в дом, занятый исключительно государственными служащими, то я решил воспользоваться нашим хозяином для того, чтобы через него дать знать о моем присутствии далай-ламе. И вот при не прекращающемся лае собачонки, к великому изумлению Сатаны и Лхатена, которые подумали, что я сошел с ума, я вмиг сбросил с себя добрую половину своего костюма и, придя во внутренние комнаты, очутился лицом к лицу с моим хозяином и удостоверил свою личность.

Такого изумления я никогда не видел. Он остолбенел и несколько минут глазел на меня, неспособный произнести ни одного слова. Когда он несколько пришел в себя и заговорил, то в свою очередь удивил меня не меньше, чем я его. Оказалось, что человек, по доброте своей оказавший нам гостеприимство, был не кто иной, как Сонам, чиновник, заведующий новой системой сообщения между Тибетом и Индией. Именно он распространил весть о том, что я проник в Тибет и что я, наверное, переодет, именно от него изошла приказы разыскать меня, задержать и вернуть обратно.

Сначала я подумал, что попался льву на растерзание и что я не мог раскрыть свою тайну более враждебному лицу, чем он. Но вскоре я заметил, что дело мое не так уж плохо. Сонам-лепча, рожденный в Сиккиме, временно воспитывался в Калимпонге, где и видел немало англичан. Его знакомство с «иностранными дьяволами» было причиной того, что тибетское правительство призвало его в Лхассу для работы по улучшению путей сообщения.

Придя в себя после пережитого треволнения, мы уселись и принялись старательно обсуждать, как поступить со мной в ближайшие дни. Сонам выказывал готовность поддержать меня, но предвидел всякие осложнения. Решили на следующий день дать знать далай-ламе о моем прибытии частным образом, после чего ждать дальнейших событий.

Сонам удивил меня своей заботливостью: он настоял на том, чтобы я занял его личную комнату, и, несмотря на то, что я уже поел, отдал приказания слугам и в полночь был подан легкий ужин из индийских и китайских блюд, от которого я, несмотря на свою болезнь, не решился отказаться. Чанг и арак появились на столе как бы сами собой. Не забывая об опасностях, грозящих мне в ближайшие дни, я счел благоразумным, сославшись на свой духовный сан, отказаться от крепких напитков, но Сонам поборол мои сомнения, сказав, что в новогоднее время даже верховные жрецы Лхассы не отказываются от вина. В Индии Сонам пристрастился к папиросам и, хотя в Тибете употребление табака считается преступлением, не отстал от своей привычки; полагаясь на мою терпимость, он после ужина угостил меня отвратительной индийской папиросой. С момента вступления своего в Тибет я перестал курить и после долгого страдания уже привык к этому лишению, однако побоялся обидеть Сонама, от дружбы которого зависела моя безопасность, и потихоньку от всех мы с ним покурили.

Утром я проснулся рано. Лхатен принес мне чашку чая, и я поручил ему закупить припасов на несколько дней; хотя я жил у Сонама, но по тибетским обычаям само собою подразумевалось, что хозяйничать мы должны самостоятельно. Кроме того, я отдал Сатане и Лхатену приказание отыскать Диогена и конюха, судьба которых меня беспокоила.

Я намеревался в Лхассе изучить все, что только возможно. Выйти на улицу было слишком опасно, к тому же для прогулки я был еще слишком болен; с помощью Сонама я взобрался на крышу дома, и там перед моими глазами развернулась панорама города. Благодаря парапету меня не было видно, а так как дом был самый высокий в городе и находился в центре, то мой наблюдательный пост оказался идеальным.

На запад лежал Бирюзовый мост, за ним тянулись сады и красовались залитые лучами утреннего солнца Потала и Медицинская школа. Гора Потала скрывала от глаз Бробун, который лежит за ней, километра на три или на четыре к северу; у подножия горной цепи, тянущейся на запад и на восток, виднелся Сера, второй из трех больших монастырей.

Бробун играет первенствующую роль в политике, а монахи монастыря Сера особенно славятся своим знанием литургии. Согласие такого монаха совершить богослужение считается большой честью, и в стране, где верят, что от богослужения зависят судьбы вселенной, такая репутация неоценима. Каждого, кто знаком с крупными церковными организациями, не удивит то обстоятельство, что Бробун и Сера постоянно и беспощадно друг с другом враждуют.

Великая равнина Лхассы тянулась на восток километров на девять до того места, где ее опять заграждают горы. Местами виднелись, подобно точкам, одиноко стоящие замки, а по равнине тянулась большая дорога, ведущая в Ганден — последний из трех больших монастырей — и далее, в Китай и Монголию.

Вход в Тибет из Китая и из китайской части Тибета ныне запрещен, но жителям Монголии разрешено приходить на богомолье в Лхассу, и мне даже удалось увидеть два или три каравана благочестивых монгольцев, пробиравшихся по равнине. Монгольский караван всегда можно узнать по большим монгольским двугорбым верблюдам, — в самом Тибете верблюдов нет.

На юге течет Кии, Река благоденствия, вполне заслуживающая свое название: ее воды оплодотворяют долину Лхассы. По ту сторону реки равнина тянется еще километра на три, уступая место южной цепи холмов, тянущихся на восток и на запад. Вокруг меня лежала сама Лхасса, занимающая приблизительно квадратный километр. В былые дни она была окружена стеной, от которой уцелели небольшие остатки.

Лхасса состоит из нагромождения домов обычного тибетского типа, выстроенных из высушенного на солнце кирпича и выбеленных; большинство из них — двухэтажные, с внутренними дворами; есть и трехэтажные. Кое-где бросалось в глаза здание более или менее величественное по размерам и архитектуре; в этом случае с уверенностью можно было сказать, что это религиозное учреждение. Выделялся Рамоче, старейший храм — не монастырь — в Тибете; он славится своим историческим мавзолеем, а по святости занимает первое место после Чоканга, собора, о котором речь впереди. На запад от Рамоче стоит Цомолинг, а еще дальше в том же направлении — Тенджиелинг, два из так называемых царских монастырей. Третий, Кундулинг, лежит за тем холмом, на котором расположена Медицинская школа, а четвертый — к югу от реки Кии.

Эти четыре монастыря занимают интересное, единственное в своем роде положение. Они неимоверно богаты и