Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Шок на лице боярина дорогого стоит. Он валится вниз и впервые за весь бой теряет надменное спокойствие.

— Колдовство! — шепчет он.

Кричу через плечо, в гущу схватки: — ЕРМАК! ПОТАП — ПРЕДАТЕЛЬ! ОН С БАРБОШЕЙ ПРОТИВ НАС!

Эффект мгновенный. Среди казаков Ермака проносится взрыв возмущения. Сам атаман, рубящийся с двумя нападавшими, на секунду замирает, и его взгляд, полный ярости, скользит в сторону Потапа. Этого достаточно, и верные казаки стремительно движутся к изменнику.

Я продолжаю свою дуэль. Я не убийца и не ищу цели убить Нагого. Я хочу вымотать его и отправить на суд. Я использую знание приёмов, подсмотренных у казаков, свою ярость, обузданную волей. Бью по клинку, по рукояти, наблюдая тремор, вызванный моим оружием.

Замечаю Наталью. Она не стоит в ужасе. Увидев моё возвращение, она, словно получив новый заряд силы, с криком бросается на ближайшего барбошинца, мешавшего подойти ко мне. Её маленький клинок блестит, и враг с проклятием отшатывается, хватаясь за раненое плечо. Она направляется прямо ко мне с решимостью, которой никто не смеет перечить.

В этот момент один из верных Ермаку казаков, пробившись к стругам, хватает того самого пацана. Мальчишку, дрожащего от страха, с запиской за пазухой. Ермак, залитый кровью врагов, с разбитым лицом, читает её, и его лицо искажается гримасой презрения.

— Круг! — яростно ревёт он.

Несколько казаков отрываются от боя и окружают Потапа, который, поняв, что всё кончено, отчаянно отбивается.

— Измена казачьему кругу карается смертью! — голос Ермака холоден как лёд. — Есть у тебя что сказать, предатель?

Потап что-то хрипит, оправдывается, но его слова тонут в свисте сабли. Ермак не медлит. Быстрый, точный удар — и тело Потапа грузно падает на землю. Закон вольницы суров, а наказание за нарушение приходит мгновенно.

С гибелью предателя и пленением Нагого дух барбошинцев сломлен. Битва стихает так же быстро, как и началась. Враги, бросая раненых, спешно отчаливают на своих стругах.

Пир победителей гремит до утра. Казаки ликуют. Авторитет Ермака взлетает до небес, но и я становлюсь невольным героем. На меня смотрят уже не как на чернокнижника, а как на воина, вернувшегося из самой смерти, чтобы переломить ход битвы. Как на стратега, разгадавшего предательство.

Ермак, сидя со мной у костра, привычно наливает мне вина в деревянную чару.

— Не знаю, кто ты и откуда, Фёдор, — произносит он, глядя на пламя. — И знать не хочу. Ты доказал свою верность не словом, а кровью. Моей кровью и кровью моих казаков. Отныне ты мне не советник. Ты — друг. И первый голос в моём кругу.

Он говорит о грандиозных планах. Не о грабежах, а о крепости. О своём праве. О том, чтобы заставить Москву считаться с ними.

Я слушаю, но сердце моё сжимается от горькой иронии. Я знаю, чем закончится путь Ермака. Когда пир идёт на спад, ко мне в шалаш приходит Наталья. Она молча обрабатывает рану на моём плече — неглубокую, но болезненную царапину от клинка Нагого. Пальцы девушки дрожат, но вопросов она не задаёт.

Я бережно останавливаю её руку и беру в свою.

— Ты боишься меня теперь, Наталья?

Она смотрит на браслет, потом на моё лицо. В её глазах нет и тени страха. Его место заняла необъятная боль.

— Ты уйдёшь снова? — её голос срывается.

— Я не знаю, родная, — честно отвечаю я. — Но я сделаю всё, чтобы остаться, а если не выйдет — чтобы вернуться к тебе.

Я притягиваю её к себе, и мы сидим так в тишине, прислушиваясь к удаляющемуся гулу пира. К утру я чувствую жар.

Рана на плече воспалилась, покраснела и стала горячей. К вечеру меня уже бьёт озноб. Казачий знахарь промывает рану какими-то травами, но становится только хуже. Заражение крови в XVI веке — почти приговор.

Я лежу на постели из шкур, сжимая в горячечном бреду руку Натальи. Она не отходит от меня, её лицо осыпают градинки слёз. Я вижу её отчаяние и вспоминаю про кнопку. Нужно вернуться, чтобы выжить и, возможно, навсегда потерять дорогу назад. Или остаться, чтобы умереть у неё на руках.

Сознание возвращается ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим наплывом, как поднимающаяся со дна муть. Жар, кажется, пошёл на убыль, но головная боль не позволяет переносить хоть малейший свет. Потом появляются запахи. Резкий дух медицинского спирта и чего-то металлического смешивается со стойким, въевшимся дымом костра и запахом крови. Я в своей квартире, на полу, с подложенным под голову свёрнутым старым свитером. С потолка смотрит знакомая трещина в форме дракона.

— Ну, вот и очнулся наш хрононавт, — голос Арадия, в котором странно сочетаются облегчение и усталость, меня искренне радует.

Я пытаюсь приподняться на локте, но мир влепливает мне хлёсткую пощёчину, и я падаю обратно. Рука инстинктивно тянется к груди, к тому месту, где всегда лежит заветная шёлковая полоска. Пусто.

Память ударяет обухом: яростное лицо Нагого, свист клинка, ослепительная боль в плече, отчаянные глаза Натальи. Лента! Я был в бреду, вероятно, Наталья меня раздела и сняла кафтан, в кармане которого и пряталась драгоценность. Я нажал кнопку, но не взял с собой якорь из прошлого. Что теперь делать?

Я ощупываю все карманы одежды, обшариваю пол вокруг себя, уже принимаюсь поднимать диванные подушки в надежде: «А вдруг?»

— Аркадий… — я не узнаю свой собственный дрожащий голос. — Лента… где лента?

Аркадий сидит рядом на корточках с видом полевого медика, с сочувствием качает головой. Его свитер с оленями забрызган чем-то тёмным, волосы растрёпаны.

— Её не было, Фёдор. Я тебя нашёл тут одного, в бреду и с температурой под сорок. Только тебя. И этот, — он ткнул пальцем в валяющийся рядом «набор путешественника во времени», — твой стабилизатор и всё это барахло. Ленты не было.

Отчаяние накрывает меня с головой. Я больше не смогу вернуться. Но впервые я сомневаюсь в том: надо ли? Всё зря. Все страхи, вся борьба, вся ярость и любовь — всё это просто ловушка. История идёт по плану, со мной или без.

Я не спас Татьяну, я не спас никого. Прокопий, Емеля, Степан, Елена, Татьяна, Иван. Все они должны были умереть, так и случилось. Наталья осталась там одна, но я успел позаботиться о ней. Под защитой Ермака её никто не посмеет тронуть. Выходит, надобность во мне полностью отпала.

— Дороги назад нет, — шепчу я, глядя