Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Позднее Гурджиев учил, что существует четыре главные линии «понимания»: еврейская, египетская, персидская и индусская. Из них, как он утверждал, тогда были известны части еврейской, египетской и персидской теории, наряду с индусской философией. Из этих «основных линий» были известны две «смешанные» линии, несущие «крупицы» истины, недостаточные для того, чтобы дать «практическую реализацию»: «теософия и так называемый западный оккультизм»5. Кроме того, Гурджиев предупреждал, что представители «профессионального оккультизма», под которыми он имел в виду «спиритуалистов, целителей и ясновидящих», — это «профессиональные шарлатаны», а их деятельность абсолютно враждебна эффективному внутреннему развитию.6

Таким образом, Гурджиев утверждал, что говорит с позиции, позволяющей ему судить о ценности всех религий, философий и духовных путей. Гурджиев заметно опирался на культуру дервишей, в особенности в своих священных танцах и Движениях, и признавал, что в алхимии, астрологии, Таро и древних народных традициях содержится подлинное знание, если понимать их правильно.7 В то же время Гурджиев нередко указывал на то, что он называл пробелами в этих учениях, но добавлял, что его система дополняет и исправляет их; например, утверждая, что алхимики, факиры и монахи имели некоторое представление о необходимом пути духовного развития, он заявлял, что они упускали из виду или вовсе не знали о «самовспоминании» — жизненно важном подготовительном шаге.8

Соланж Клостр (1920–2015), его ученица с 1941 года и вплоть до его смерти в 1949 году, утверждала: «Учение Гурджиева — это не поиск религиозности, но оно может быть углублением разума. . . . В этой Работе нет вопроса „за“ или „против“ религии»9. С этой точки зрения, если человек понимает идеи Гурджиева, он может лучше распознать, что ценно в любой религии или традиции, а что нет. Это согласуется с идеей Гурджиева о Четырёх путях (см. раздел 2.1), его собственным обзором и оценкой традиций. Высказывания Гурджиева о религии часто близки к подходу теософии, где определённые религии и духовные течения, такие как буддизм, христианство, индуизм, ислам, иудаизм и неоплатонизм, признаются экзотерической шелухой вокруг эзотерического семени, хотя экзотерический круг может даже не подозревать о существовании эзотерического ядра10.

Хотя я буду утверждать, что созерцательные методы Гурджиева были адаптированы из православных традиций и с годами становились всё более явно религиозными, его систему нельзя назвать христианской — хотя бы потому, что сам Мессия, таинства и священные писания не играют в системе Гурджиева существенной роли.

Несмотря на заимствование монашеских христианских техник, дервишской культуры и других ресурсов, идеи и практические методы Гурджиева были тщательно и последовательно интегрированы и взаимосвязаны. Возможно, наилучшая из доступных аналогий — это аналогия с языком: отношение Гурджиева к более древним религиям и духовным традициям можно уподобить отношению человека, создающего новый, внутренне согласованный язык по образцу уже существующих языков. Новый язык новатора использует найденные языки и вырабатывает собственный, более или менее самобытный словарный состав, грамматику и синтаксис. Прежние языки от этого не устаревают, однако тот, кто практикует новый язык, может полагать, что он превосходит их. Сам Гурджиев указал путь к подобному пониманию, когда говорил о своём «Четвёртом пути» как объединяющем одновременно практические элементы, обнаруживаемые в трёх других путях — Факира, Монаха и Йога11. Джейн Хип (1887–1964), одна из немногих учениц, которых Гурджиев лично уполномочил преподавать свою систему, имела в виду как его идеи, так и его методы, когда сказала: «Гурджиев оставил нам великий нерушимый корпус идей»12, тем самым представив учение Гурджиева как органичную и самобытную целостность.

Таким образом, моя цель состоит в том, чтобы изложить природу и основы созерцательных методов Гурджиева и, насколько это возможно, исследовать его источники. С моей точки зрения, исследователи в значительной степени понимали Гурджиева не вполне верно. По причинам, приведённым ниже, я полагаю, что Гурджиева с полным основанием можно считать «мистиком», который пытался создать работающую систему без созерцательных методов, но позже счёл их необходимым дополнением к своим практическим методам.

Часть моего тезиса состоит в том, что метод Гурджиева в целом можно рассматривать как естественным образом ведущий к мистическому измерению духовности. Рассмотрение деятельности современных практиков системы Гурджиева также приводит к тому же выводу: например, журнал Parabola, основанный Доротеей Дулинг (личной ученицей Гурджиева и Жанны де Зальцман) и связанный с Нью-Йоркским фондом Гурджиева если не чем иным, то по крайней мере частью сотрудников, регулярно публикует статьи практиков основных религиозных традиций и интервью с ними, но редко — материалы из теософских, оккультных или магических кругов13.

Некоторые термины, использованные при формулировке этого тезиса, требуют пояснения. У Гурджиева, например, слова «мистик», «Бог» и «серьёзный» имеют значения, несколько — хотя и не полностью — отличные от тех, что они имеют в других контекстах. Одна простая причина заключается в том, что Гурджиев интегрировал свой словарь в собственную философию, и потому слова приобретают соответствующие оттенки. Кроме того, Гурджиев уделял много внимания своему излюбленному «филологическому вопросу».14 Подход Гурджиева к языку настолько основателен, что одной только этой теме посвящены две монографии.15

Слово «серьёзность» может послужить примером того, как Гурджиев интегрировал свой интерес к словам в собственную систему:

Вероятно, именно потому, что Гурджиев хотел быть понят теми, кто был «серьёзен» в его понимании этого слова, и отпугнуть тех, кто таковым не являлся, он и избрал стратегию смешения ясности и запутанности. Полагаю, Гурджиев пытался быть достаточно ясным для тех,