Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

«Словарь Маккуори» (2017) определяет существительное «упражнение», в числе прочего, как:

1. телесное или умственное усилие, особенно ради тренировки или совершенствования.

2. нечто, совершаемое или выполняемое в качестве средства практики или тренировки, для совершенствования определённого навыка или приобретения компетентности в конкретной области . . .

3. приведение в действие, применение, задействование или осуществление . . .

9. религиозный обряд или акт богослужения.17 «Краткий оксфордский словарь» 1944 года — вышедший, следовательно, ещё при жизни Гурджиева — в качестве первого предлагает интересное определение: 1. Действие упражнения; состояние нахождения в активном действии.18 Затем этот словарь приводит такие же определения, как в словаре «Маккуори». Все эти определения полезны, но определение через работу ради того, чтобы находиться «в активном действии», окажется особенно уместным применительно к упражнениям Гурджиева. Интересна этимология этого слова: общепризнано, что Скит возводит его к латинскому exercitium, а само это слово — к exercitus, причастию прошедшего времени от exercere: «выгонять из ограды, понуждать, держать за работой».19 «Держать за работой» было бы подходящим описанием «упражнения» в понимании Гурджиева. На протяжении своей деятельности Гурджиев преподавал множество различных видов упражнений, некоторые из которых я назвал бы «задачами», другие — «дисциплинами», а третьи — «преображённым созерцанием». «Упражнение» — это мой зонтичный термин для преображённого созерцания, задач и дисциплин. Когда мы говорим о «преображённом созерцании», мы имеем в виду те упражнения, которые представляют собой: внутренние практики, призванные вывести упражняющегося из привычного состояния с помощью внимания и намерения, чтобы скоординировать и развить три его центра, то есть способности ума, чувства и сенсорного осознавания (включая осознавание дыхания), а иногда предполагающие задействование и других способностей; с целью усвоения, трансформации и облекания тончайших веществ в теле упражняющегося (то, что Гурджиев называет «священными космическими веществами, требуемыми для облекания высшего бытийного тела, каковую священную бытийную часть свою… они называют душой»).20 Цель разворачивается в два этапа: прежде всего — изменить состояние упражняющегося, а затем — кристаллизовать душу (этот последний аспект чаще молчаливо подразумевается, чем высказывается явно). Я бы разграничил их, определив «задачи» как занятия для ума или тела, дававшиеся по конкретному случаю, а «дисциплины» — как занятия для ума или тела, дававшиеся для выполнения в течение определённого периода времени. Ни то ни другое, в моей терминологии, не составляет преображённого созерцания, поскольку ни то ни другое не использует все три способности, или «центра», и не направлено на метаболизм высших веществ. Гурджиев не говорил, что «преображённое созерцание» должно осуществляться исключительно в уединённых условиях, которые часто ассоциируются с созерцательными практиками (например, сидя, с закрытыми глазами, вдали от отвлекающих факторов и так далее). Для Гурджиева было важнее, чтобы внутреннее бытие упражняющегося приближалось к тому, что он называл «особым состоянием».21 Исихастская традиция также требует серьёзного внутреннего настроя, а не того, чтобы Иисусова молитва читалась обязательно сидя в келье. Однако с 1930 года он стал чаще прибегать к уединённым условиям как к подспорью для обретения этого особого состояния (или «некоего рода состояния»). То есть Гурджиев пришёл к убеждению, что созерцание в уединённых условиях было практически необходимо. Кроме того, я берусь утверждать, что, говоря в «Вельзевуле» об «айессириттоорасснийском созерцании», он имел в виду именно упражнения типа Вспомогательных упражнений из Третьей серии, свои дыхательные упражнения и упражнение «Четыре идеала» (см. главу 13). Если «Четвёртый путь» Гурджиева — это путь «в жизни», то он понимает «жизнь» как охватывающую и созерцание в уединённых условиях, и деятельность в социальной сфере. Здесь основное внимание будет уделено именно тем упражнениям, которые в большей мере соответствуют тому, что известно о созерцании из мировых религиозных и духовных традиций. Можно было бы возразить, что — особенно для Гурджиева — различие между жизнью в уединённых условиях и жизнью в социальной сфере искусственно, и потому вся совокупность его идей и методов составляет преображённое созерцание. Однако при таком подходе ценность того, что сам Гурджиев писал о преображённом созерцании, растворилась бы в обобщениях. Здесь вопрос в расстановке акцентов: в уединённых условиях можно более пристально сосредоточиться на восприятии впечатлений — как изнутри, так и извне. Гурджиев иногда связывал свои упражнения с внешней деятельностью; например, он выстраивал некоторые внутренние упражнения так, чтобы они включались в те или иные его Движения. Я не стану рассматривать эти упражнения здесь именно потому, что внимание там сосредоточено на Движении в целом, а не только на внутренних упражнениях. Три заслуживающих внимания аспекта упражнений Гурджиева созерцательного типа состоят в том, что они (1) теснейшим образом связаны с его наставлениями относительно существования в повседневной жизни, (2) образуют вариации на одну тему и (3) обычно производят впечатление импровизации, хотя порой, очевидно, тщательно выстроены. Очень часто тот же самый совет, который давался по поводу упражнения созерцательного типа, предлагался и людям, спрашивавшим о своём состоянии при встречах с семьёй и друзьями. Для Гурджиева, как и в случае с молитвой сердца, ни одна сфера жизни не должна была быть изолирована от другой. Поэтому необходимо сопоставлять и противопоставлять преображённое созерцание (обычно практикуемое в одиночестве, сидя и в тишине) и наставления Гурджиева для внешней жизни (требующей проявления в жизни в социальной сфере), чтобы понять и то и другое. В его гурджиевских группах упражнения, которые дома могли выполняться в одиночестве, практиковались всеми или некоторыми участниками группы совместно. Это создавало промежуточную обстановку между особыми уединёнными условиями и социальной сферой. Когда мы говорим здесь о «созерцании», его подлинным дополнением выступает не деятельная жизнь, а скорее внешнее проявление. Различие между «деятельной» и «созерцательной» жизнью (жизнью praxis и theōria соответственно) известно из христианства, хотя даже там это различие проводилось по-разному.22 Никифор Уединенник использует различение деятельной и созерцательной жизни в своём кратком сочинении «О трезвении» — тексте, имеющем важнейшее значение для понимания истоков методов Гурджиева (см. главу 3).23 Однако Гурджиев избегал этих выражений и этого различия. С его точки зрения, созерцательная работа — самая активная работа из всех, пусть даже созерцательную и деятельную жизнь традиционно противопоставляли друг другу. То, что Гурджиев считал различение «созерцательного» и «деятельного» неудовлетворительным,