Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин

Тимоха вдруг приосанился и отошел в глубокую тень коридора, после чего горделиво оперся на трость так же, как любил это делать господин Уайт.

– А вот так? Что вы думаете, друг мой?

Фрол Федосеевич только руками развел, и рот у него открылся от изумления. Вот теперь отличить Тимоху от Уайта было весьма непросто. И рост тот же, и черты, разве что в плечах приказчик не вышел, однако главное – акцент англичанина Тимоха передразнил похоже донельзя.

– Я в таком виде, – тихо, но четко сказал Тимоха из темноты, – пройду мимо сторожа нашего. Савельич-то подслеповат, восьмой десяток ему. Пройду, окликну, да и все – будет у нас свидетель. Скажет он потом, что жив-здоров англичанин ушел. А уж куда, это дело не наше. Извозчиков в Симферополе много. Разбойников на дорогах тоже.

Тимоха вышел на крыльцо, но Фрол Федосеевич мгновенно схватил его за рукав плаща.

– Чемодан! – выпалил купец.

Тимоха аж по лбу себя хлопнул и трость уронил. Маска наглой уверенности сползла с его лица, обнажив страшную усталость. Он работал всю ночь и сейчас держался из последних сил.

– Как же я не подумал! Дурак. Спасибо, Фрол Федосеевич, вы нас обоих спасли. Пойдемте вещи собирать.

Время уходило, нужно было спешить. Вытащив из шкафа большой кожаный чемодан с бронзовыми застежками, они начали быстро набивать его вещами. Первым туда пошел запасной костюм Уайта из шкафа. Затем все подряд: рубашки, книги, какие-то шкатулки, пузырьки, обувь.

Наконец чемодан был забит под завязку, и Тимоха, надавив на крышку, защелкнул замки. Взвесив его в руках, он кивнул сам себе.

– Тяжелый. В самый раз. Я потом его да одежду в роще спрячу, знаю одно местечко, а дальше притопим или сожжем, посмотрим.

Он поднял чемодан и, взяв трость, вновь нахлобучил котелок. Теперь приказчик был куда более похож на джентльмена, спешно покидающего дом перед рассветом.

– Все. Пора, – голос его дрогнул. – Глядите, Фрол Федосеевич, как вас Тимоха от каторги спасать будет.

Приказчик глубоко вздохнул, толкнул тяжелую дверь плечом и шагнул в прохладные сумерки. Купец, таясь, двинулся сзади, решил посмотреть, выйдет ли затея.

Тимоха шел по главной аллее с трудом, чудовищная усталость давала о себе знать. Но едва вдали показались каменные ворота и послышалась трещотка сторожа, как приказчик вдруг встрепенулся, выправил походку, перекинул поудобнее трость и двинулся вперед. Деловито пошел, уверенно, как господин Уайт всегда вышагивал.

Савельич как раз шел обходить фруктовый сад и уже был всего шагах в тридцати от ворот. Старый отставной матрос, помнящий еще победы Ушакова, он служил в усадьбе уже очень и очень давно. Лицо его было изборождено морщинами и шрамами, глаза почти выцвели. Он действительно плохо видел и слышал, купец его держал скорее из уважения к возрасту, а еще потому, что льстило ему иметь сторожа аж с двумя медалями. Впрочем, сейчас возраст Савельича был только на руку.

Запоздало услышав громкий стук трости на главной аллее, старик остановился и принялся подслеповато разглядывать идущую к воротам фигуру.

Тимоха, не думая сбавлять шаг, быстро пошел мимо, кивнув на ходу.

– Гуд монинг, Савельич. – Господина Уайта он передразнил мастерски, а, надо сказать, тот и правда любил по-английски с прислугой общаться, находя удовольствие в том, что та его не понимала и страшно от этого терялась.

Сторож по привычке поклонился и тут же гаркнул чуть ли не на весь парк:

– Здравия желаю, ваша милость!

Продолжил Савельич уже тише:

– Ранешко изволите, а извозчика вашего не видать еще.

Тимоха на его слова внимания вовсе не обратил. Как ни в чем не бывало продолжил идти да словами сыпать, которые успел выучить во время романа с английской гувернанточкой.

– Савельич, кисс ми, май хат из он файр!

Опешил Савельич, аж трещотку опустил, но кивнул на всякий случай:

– Так точно, барин! Файр!

А Тимоха в раж вошел, удаль его охватила, даже шаг медленнее сделал и знай себе продолжает:

– Ю а май саншайн, Савельич! Ай вонт ю! Ремембер ми, Савельич!

Так лихо произнес Тимоха слова эти, что сторож, ничего по-английски не разумеющий, аж по струнке вытянулся – в крови у Савельича уважение было ко всему иностранному.

Тимоха сторожа успешно миновал, лишь напоследок не выдержал, обернулся вдруг, поднял назидательно палец к небу и произнес громко:

– Зэ бокс!

Сказал это Тимоха, изобразил довольный смех господина Уайта и ушел прочь, больше уж не оборачиваясь. Савельич же так и продолжил стоять на месте, восхищенный и немного напуганный.

Фрол Федосеевич наблюдал за всем этим из зарослей акаций. Сердце его бешено колотилось – то ли от страха разоблачения, то от невольного восхищения наглостью и артистизмом приказчика. Долго еще он стоял в полной неподвижности.

– Ну Тимоха, ну асмодей! – подвел итог Фрол Федосеевич. Закурив папиросу и жадно затягиваясь на ходу, купец поспешил к усадьбе. Слуги уже просыпались.