Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин

– И следы вы замели тоже случайно? – Голос исправника стал тише и оттого еще страшнее. – Чистейшей воды умысел. Что же мне теперь с вами делать?

Исправник Книппель снова посмотрел на купца. Его лицо было сурово. Фрол Федосеевич молчал, опустив голову. Он смотрел на злополучную грядку и понимал – конец. Каторга. Позор. Разорение.

А исправник только головой покачал с искренним укоризненным видом:

– Фрол Федосеевич, ну как же так? Сорок шесть лет вам и на что вы пошли? До чего опустились? Ну на кой черт вы у Николая Ивановича крыжовник-то ганноверский украли? Я на кого угодно думал, но не на вас! Ну как так? Я понимаю, сорт ценный, по двадцать пять рублей за куст, но у вас пятьдесят тысяч капитала! Нельзя так скопидомничать! Николай Иванович сейчас с сердечным припадком лежит, капли пьет. Места себе не находит. Меня поутру вызвал, чуть ли не на коленях просил крыжовник его сортовой найти. Я же на мужиков из деревни князя Пинина думал или на татар местных, даже версию с дезертирами рассматривал, а он вон где! Не стыдно вам? А еще купец!

– Я-я… выкопаю… – бессмысленно бормотал Фрол. – Я верну… Немедленно…

– Да куда уж его выкапывать? – с неподдельным сожалением произнес исправник. – Гляньте только: кусты едва живые после пересадки. Вон как листья опустили. Да и ветки вы все переломали. Как его в таком виде возвращать-то? Давайте собирайтесь, пойдемте к Николаю Ивановичу дело как-то решать. Так уж и быть, чтоб вас не позорить, скажем, что садовника это вашего проделки. Соврем уж, спасем честь купеческую.

Слушал все это Фрол Федосеевич, а сам только и делал, что кивал ошарашенно.

В общем, решили они вопрос с Николаем Ивановичем, по семьдесят рублей компенсации за каждый куст купец заплатил, произвинялся добрый час перед чиновником да пообещал, что больше такого никогда не случится. На том и уладили дело.

На этом исправник Книппель откланялся и дальше по делам уехал, а купец в усадьбу ушел, об одном только и думая: «Ай да Тимоха, ай да демон! Это ж надо, и правда сработала его комбинация!»

Понял Фрол Федосеевич – окупились все четыре тысячи с лихвой.

Поднявшись в кабинет, он поспешил спрятать в сейф злосчастные улики, а затем вновь вышел во двор и вдохнул сладкий запах свободного воздуха. Надышавшись, щелкнул пальцем да крикнул проходящему мимо кучеру:

– Потап, а ну коляску запрягай! Живо! В Севастополь едем! В банк!

В Севастополь купец решил ехать для надежности. Четыре тысячи – сумма большая, а Симферополь, напротив, город маленький, там все про всех все знают, поэтому и решил купец отправиться подальше.

Само собой, путь до Севастополя был неблизкий. Шестьдесят верст, почитай, не шутка, до ночи не одолеть. Впрочем, купец и не собирался, выехал с умыслом в дороге заночевать. Дело все было в том, что на половине пути, возле Бахчисарая, стоял монастырь, место, известное всем, святое. Там когда-то сам великомученик Варсонофий страшную гибель от рук разбойников принял, но перед смертью простил каждого. Там, где кровь его пролилась, ключ забил чудотворный, и, как сказывают, вода его всякий грех смыть могла. Туда Фрол Федосеевич и отправился.

Коляска его была удобной, с рессорами, а внутри кожаного сиденья, набитого конским волосом, были отменные пружины, однако каждая выбоина и каждый камень на дороге все равно отдавались в теле Фрола Федосеевича глухой болью от английских тумаков.

Стараясь отвлечься, Фрол Федосеевич то читал молитвы, то смотрел в окно на пробегающую степь и поросшие зеленью холмы вдалеке. Жаркий крымский день постепенно клонился к вечеру. Солнце, теряя свою яростную силу, золотило верхушки потянувшихся вдоль дороги кипарисовых рощ. Воздух, густой от пыли и запаха полыни, плыл струями марева над раскаленной дорогой.

Уже ближе к закату купец наконец доехал до монастыря. Сперва показалась одинокая белая колокольня, тонким перстом упирающаяся в бездонную лазурь неба. Затем, за поворотом, открылась и вся обитель. Стены ее были сложены из дикого камня, постройки просты, а увенчанные деревянными крестами купола выкрашены в скромный серый цвет.

В монастыре его встретили без лишних вопросов. Заезжал он не в первый раз, жертвовал много и охотно, а потому его там хорошо знали. Усталых коней распрягли, повели к конюшне, а Фрол Федосеевич направился в храм.

Дав служке денег, он наказал принести три самых больших свечи. Первую он поставил к чудотворной иконе святого Варсонофия, вторую – к образу Божией Матери «Утоли моя печали», третью – «За упокой». Одними губами, дабы не услышал случайно служка, помолился Фрол Федосеевич за душу раба господа Арчибальда.

После этого купец направился к келарю и передал ему без малого двести двадцать семь рублей – всю наличность, что оставалась в доме после улаживания инцидента с проклятым крыжовником.

– На милостыню, на масло в лампады… – неловко забормотал купец, понимая, как нелепо выглядит его попытка искупить этим смертный грех.

Устыдившись, он опустил глаза и добавил:

– Я это, сейчас записку напишу. Вы по ней из амбаров моих тридцать, нет – шестьдесят пудов зерна получите, а из сада двадцать пудов яблок.

Не слушая благодарящего его келаря, купец быстро пошел к чудотворному источнику – смывать грехи. Там, стоя в маленькой расщелине у скалы, он долго-долго умывал лицо и тер руки.

На ужин его пригласили к настоятелю, отцу Науму. Трапеза была скромной – хлеб, рыба, овощи, квас. Отцу Науму было за шестьдесят, он носил длинную бороду и строгие очки, за которыми прятались удивительно молодые глаза. Настоятель встретил купца приветливо, но, как и всегда, без всякого подобострастия.

– Благодарю за щедрость, Фрол Федосеевич, – сказал он, отламывая кусок хлеба. – Не первый раз вы нам помогаете. Молиться сегодня за вас буду. Что же у вас произошло накануне? Какой грех случился, что вы обо всем забыли и к нам приехали?

Купец поперхнулся квасом. Глаза его забегали.

– Да что же вы говорите, батюшка? Какой еще грех? – выдохнул Фрол Федосеевич, уставившись в свою тарелку.

– Тяжкий, по всей видимости… – спокойно ответил Наум, внимательно глядя на