Ложь за ложью - Софи Става

Он перебивает:

— Значит, она хотела развод, а вы — нет. Поэтому вы в нее стреляли?

Я смотрю на него в полнейшем недоумении.

— Что? Стрелял? Нет! Я в нее не стрелял. Она сказала, что стрелял? Она врет! Господи…

Я опускаю голову на ладони. Я знаю, что Вайолет была на меня зла, конечно, знаю. У нас давно все наперекосяк. Я не идеальный муж, да. Но и быть тем, кем она хочет меня видеть, тоже не просто. Я чувствовал одиночество и, признаю, был слаб. Последний год в Нью-Йорке прошел особенно тяжело. Мы оба делали и говорили вещи, которыми ранили друг друга. Но чтобы так? Заявить, что я в нее стрелял? Вайолет, какого черта?

— Слушайте. — Я поднимаю голову. Мне нехорошо, я вымотан, все тело налито свинцом. — Можно с ней поговорить? Дайте пять минут, я уверен, что все улажу. Прошу вас. Один короткий звонок. — Я уже умоляю. — Она сама вам скажет, что это ошибка!

Детектив Эджертон вздыхает. Потом откидывается на спинку стула. Он тоже выглядит уставшим.

— Боюсь, это невозможно.

— Но я еще никуда не звонил! — соображаю я. — Мне же положен один звонок? Пожалуйста. Дайте мне с ней поговорить!

Детектив откашливается. Повисает долгая, тяжелая пауза, прежде чем он говорит:

— К сожалению, миссис Локхарт скончалась по дороге в больницу два часа назад.

Я смотрю на него и не верю. Что? Нет. Нет! Не может быть…

— А это… — Он снова прочищает горло. — Это означает, что вас могут судить за предумышленное убийство. Вы готовы рассказать, что на самом деле произошло, когда вы в последний раз видели миссис Локхарт? Если я буду знать правду, то смогу вам помочь.

Комната будто расширяется, потом сжимается, в глазах темнеет. Я словно оказываюсь под водой — все становится мутным, звуки — глухими. Я чувствую себя тяжелым, как разбухшее бревно…

— Мистер Локхарт! — гремит голос детектива Эджертона. — Кто-нибудь, принесите воды! — кричит он. — Мистер Локхарт, вы в порядке?

— Мне нужен адвокат, — доносится до меня мой собственный голос.

Никто не приходит за мной до второй половины следующего дня. Тело затекло и болит, голова все еще раскалывается. Глаза жжет от недосыпа.

После допроса меня оформили: сняли отпечатки пальцев, сфотографировали, забрали всю мою одежду, выдали огромные спортивные штаны с застиранной футболкой и отвели в камеру с тощим матрасом в одном углу и металлическим унитазом — в другом. В комнатенке было жарко и разило мочой.

Измученный, я лег на матрас. Я проваливался в сон и выныривал всякий раз, когда засыпал слишком глубоко. В такие моменты сжималось сердце от осознания. Вайолет мертва. Мертва. Мертва. Мертва.

Рано утром в дверь забарабанил охранник, дав знать, что принесли завтрак. Через четыре часа — обед. И то и другое подали на пластиковых подносах. И то и другое было абсолютно несъедобным.

Наконец охранник отпирает камеру и распахивает дверь.

— Ваш адвокат пришел, — равнодушно бросает он. — Поднимайтесь.

Вчера, перед тем как уйти из допросной — когда я немного отдышался и поднял голову с колен, — детектив Эджертон подвинул ко мне через металлический стол список фамилий.

— Вот все адвокаты, которые есть на острове, — сказал он. — Если у вас не найдется своего.

Я ткнул пальцем в первое попавшееся имя. Хавьер Дельгадо. Я мог бы позвонить Кэтлин, адвокату по разводам, с которой встречался пару раз, но какой теперь от нее толк? Мне нужен кто-то местный, с острова. Тот, кто вытащит меня отсюда как можно скорей.

Охранник ведет меня в ту же комнату для допросов, где я был вчера. Хавьер занял тот же стул, где сидел детектив, перед ним на столе раскрытая папка. Он встает, когда мы входим, вежливо улыбается и протягивает руку для пожатия.

Хавьер одет с иголочки: на нем безупречно пошитый серый костюм, дорогой галстук, кожаные лоферы. Ему лет от тридцати пяти до сорока, волосы густые с проседью, чисто выбритое лицо, очки в тонкой оправе.

Я понимаю, как выгляжу на его фоне: грязный и потный, глаза в кровавых прожилках, под ними мешки до скул. От меня еще и воняет — резко, кисло, по́том и мочой, вонь камеры въелась в поры. Мне нужно в душ. А потом домой, и валить с этого острова ко всем чертям.

— Мистер Локхарт… — начинает Хавьер с приятным, но почти отстраненным выражением лица.

— Я этого не делал, — перебиваю я. Он должен знать. Это единственное, что ему важно знать. — Мы поссорились, но, когда я уходил, Вайолет была в полном порядке! Клянусь, я к этому непричастен!

Он кивает с доброй улыбкой. Он верит мне. Я обмякаю на стуле. Впервые с тех пор, как я здесь, я чувствую облегчение. Он мне поможет.

— Я разговаривал с прокурором сегодня утром, до того, как приехать сюда, — говорит Хавьер. — Они предлагают сделку. — Он смотрит на меня так, будто это хорошая новость. Я не реагирую, и он продолжает: — Если вы признаете вину, обвинение снизят до непредумышленного убийства первой степени. Пятнадцать лет тюрьмы.

Я смотрю на него пустым взглядом. Что?

— Но я же сказал: я этого не делал. — Я мотаю головой. — С чего мне признавать вину?

Хавьер вздыхает. Он снимает очки и проводит рукой по лицу — от лба до подбородка, будто это дело его уже вымотало.

— Буду с вами откровенен, мистер Локхарт. Для вас все выглядит очень плохо. Если мы пойдем с этим в суд, то с очень высокой вероятностью вы получите пожизненное.

— Но я этого не делал, — тупо повторяю я.

— Возможно. Но доказать это будет трудно.

Я с размаху бью кулаком по столу.

— А ты тут тогда нахрена?!

Безмятежное выражение лица юриста не меняется. Он смотрит в папку перед собой.

— Перед смертью ваша жена сказала полиции, что стреляли в нее вы. Ее слова подтвердила мисс Карауэй. Итого: два свидетеля. Плюс полис страхования жизни.

Я ни черта не понимаю, кто такая мисс Карауэй, но от упоминания страховки меня перемыкает так, что уже не до нее.

— О чем вы говорите? — спрашиваю я, кладя руки на стол и подаваясь вперед.

— О страховом полисе, где вы названы единственным бенефициаром ее траста. Если, конечно, вы не подадите на развод.

Хавьер пододвигает ко мне стопку бумаг.

— Это что?

Я листаю страницы.

— Документы о разводе. Они аннулируют страховку. Миссис Локхарт подготовила их до вашего отъезда из Нью-Йорка. Обвинение будет утверждать, что вы пришли в ярость, когда она их вам вручила. Пытались отговорить ее, а когда не