Американская глубинка. Реднеки, хиллбилли и трейлеры - Арли Хохшильд

Действительно, Ли и Мисс Бобби жили на социальное обеспечение и с трудом сводили концы с концами. Два события еще больше испортили его отношение к IRS. В одном случае он устроился на работу на полставки, чтобы заработать немного extra денег, но отработал больше часов, чем позволяли федеральные правила, попался и должен был ждать год, чтобы снова получать социальное обеспечение. Только помощь от их мормонской церкви и от Майка Тритико, который сам был беден, помогла Ли пережить тот год. Еще больше разозлило его второе событие. «Я договорился о встрече с клерком в местном офисе IRS, чтобы получить возврат налога в определенной сумме, и мне ничего в той встрече не понравилось, — объясняет Ли. — Девушка была в прозрачной блузке, чтобы отвлечь меня. Затем она попросила у меня каждый возможный чек, неверно подсчитала сумму и дала мне меньше, чем мне причиталось. Она обманула меня. Мне нужны были эти деньги, но я так и не обналичил тот чек».

«Я упрямый человек, — объясняет Ли, — и если вы меня перейдете, я этого никогда не забуду». Он хотел чувствовать себя оправданным, как тогда, когда против обвинений PPG в прогулах член Комиссии по увольнению появился на собрании по поводу рекомендации о морепродуктах в Бертон-Колизеуме. Он также нашел оправдание, как он чувствовал, против того клерка из налоговой, всех клерков IRS и действительно источника всех налогов — правительства. Он расквитался. Он устроил еще один Бертон-Колизеум. Он присоединился к Чаепитию.

Ли был зол, когда PPG уволила его, а два охранника проводили его до парковки. «У меня есть пистолет, — говорит он мне, — и я не думал причинять боль людям, уж точно не моим коллегам, но этому месту — да. Я был так зол». Но в то же время рабочее место было тем местом, где он пережил свой звездный час, проявил свое великое мастерство, свою храбрость, свою выносливость, свою мужественность. И когда он все сложил, он был более зол на правительство. PPG давала ему деньги. Правительство их забирало.

Через три с половиной часа после того, как мы сели с Ли за его обеденным столом, печенье закончилось. Когда я прощаюсь, Ли снова встает на ходунки и медленно провожает меня до своего крыльца, которое примыкает к гаражу на четыре машины (гараж больше дома), в котором стоят три гоночных автомобиля в разной стадии ремонта. Прислоненная к одной стене находится стопка из тридцати пластиковых придорожных знаков, которые Ли планирует расклеить на местных лужайках за Джона Флеминга, кандидата от Чаепития в Конгресс США.

Когда мы расстаемся, Ли одаривает меня яркой улыбкой, приглашает вернуться — мы еще не посмотрели его фотоальбом — и весело машет на прощание. После тех тайных сеансов в сумерках, когда он сливал смолу из тележки в общественные воды эстуария, токсичные отходы переместились ниже по течению в Байу-д'Энд, где, как я слышала, долгое время жила семейная пара. Были ли они тоже частью парадокса? Я подумала, что мне стоит встретиться с ними.

Я сижу на мягком диване в гостиной в доме Гарольда Арено, кроткого каджуна-трубопроводчика, который из соседнего кресла осторожно держит передо мной большой фотоальбом. Он проводит рукой взад-вперед по пластиковым обложкам черно-белых фотографий. Он медленно переворачивает страницы, ища одну. Ему семьдесят семь лет, бывший дьякон в пятидесятнической церкви Lighthouse Tabernacle, он одет в клетчатую рубашку и джинсы. Он говорит медленным баритоном, глядя на страницу, часто заканчивая мысль легким смешком, как бы говоря: «Всё в порядке».

Он указывает. Вот она. Его мать, отец, он сам и девять братьев и сестер стоят в два ряда, щурясь на солнце, на берегу Байу-д'Энд. Это 1950 год. Гарольд называет имена своих братьев и сестер. Он рассказывает, как его мать ловила панцирную щуку, заманивая рыбу наживкой к борту лодки, похлопывая их по бокам, затем поднимая за жабры в лодку. Он медленно переворачивает следующую страницу своего альбома. Теперь фото его отца и братьев с сестрами, все рожденные и выросшие прямо через Байу-д'Энд, что означает «байу индейцев». Теперь, в разных комбинациях, семья пикникует, теперь дурачится, теперь купается, теперь опускает арбуз с лодки, чтобы играть с ним в воде, а потом съесть.

Но он хочет, чтобы я увидела не только его семью. Как бы представляя дружелюбных соседей, он указывает позади семьи на кое-что еще. Гордо стоящие в воде, за лицами на фотографии, находятся величественные лысые кипарисы, большие треугольные стволы, поднимающиеся из воды, некогда славные королевы лесных водно-болотных угодий южной Луизианы и до сих пор официальное дерево штата. Зеленый мох свисает с раскинутых нижних ветвей, дерево за деревом, как кружевные шали в танцевальном зале. «Они были такими высокими, что солнце едва касалось болота», — тихо говорит Гарольд. Достигая 150 футов в высоту, эти деревья могут жить 600 лет, а некоторые, как известно, жили 1700 лет. Отец Гарольда строил рыбацкие лодки из кипариса, некоторые плоскодонные долбленые пироги, традиционные для культуры каджунов. Он привозил бревна на близлежащую мельницу, распиливал их в своей мастерской и строил из них лодки, которые сдавал в аренду рыбакам. За 30 долларов в месяц он также обслуживал горбатый мост, который можно было повернуть в сторону, вращая колесо, чтобы пропустить лодки, а в остальное время он рыбачил и занимался фермерством.

«Бросьте каджуна в болото, — смеется Гарольд, поднимая брови для убедительности, — и он сможет прокормиться».

Но это было до того.

С края своего двора Гарольд указывает на солоноватую воду байу. Кое-где её поверхность пронзают безжизненные серые стволы, некоторые согнуты, как побежденные солдаты, насколько хватает глаз. Это кладбище деревьев. Рука Гарольда бессильно падает вдоль тела.

Байу-д'Энд вьется на расстоянии нескольких миль от того места, где Ли Шерман наклонился над тележкой для смолы, открыл клапан и позволил токсичным отходам вытечь в общественные воды. От того места водный путь вел в одном направлении к Арено, а в другом сужался в судоходный канал Калкасью, расширялся в илистые отмели между приливами, усеянные солончаковой травой, и тяжело текла на юг, на тридцать миль в Мексиканский залив, откуда поступает почти половина морепродуктов на американском обеденном столе. У