Американская глубинка. Реднеки, хиллбилли и трейлеры - Арли Хохшильд

На протяжении уже трех поколений Арено рыбачат, охотятся и выращивают сады на земле вокруг и под своим безупречным коричневым деревянным домом с зелеными ставнями, аккуратно подстриженным газоном и подъездной дорожкой, окаймленной лилиями и гибискусом, с белым грузовиком на подъездной дорожке. Лицом к воде находится крыльцо, вдоль одной стороны которого висит огромный американский флаг. Дом Арено — один из двух на Байу-д'Энд-Пасс-роуд на протяжении примерно мили. Соседний дом, когда-то принадлежавший сестре Гарольда, давно пустует. Другие семьи тоже переехали, оставив длинную полосу кустарниковой сосны между узкой асфальтированной дорогой и байу.

«Мы не знали, что у нас было, пока это не исчезло», — говорит Гарольд. Он вырос на одной стороне байу и вырастил семью на другой, «на расстоянии крика» от места своего рождения. Но помимо потери своей молодости, своих деревьев и многих членов своей семьи, Гарольд потерял образ жизни. «У нас было сорок акров, — говорит он мне, и альбом теперь покоится закрытым у него на коленях. — На двух из них мы выращивали масляные бобы, кукурузу и овощи. Мы могли ловить лягушек ночью и рыбу днем — панцирную щуку, окуня». Были и другие рыбы, говорит он: горбыль, менхэден, полосатая кефаль и красная рыба, которые когда-то кормили больших белых цапель, белых и бурых пеликанов, чаек, цапель, колпиц, крачек и зуйков — птиц, которые когда-то процветали в байу. «Лягушки пели и не замолкали всю ночь напролет. Тогда можно было пить воду».

Гарольд и его девять братьев и сестер расселились по сорока акрам семейной земли вдоль байу. «Мы ходили в магазин только раз в месяц за сахаром, ванилью и тому подобным. У нас были куры, свиньи, коровы и огород. Мы жили за счет байу. Мы ели лягушек-быков на воскресный обед и суп из сома когда угодно. Мы добавляли сахар и ваниль к сливкам от наших коров, чтобы делать собственное мороженое».

«Моя мама была французской леди, — провозглашает Гарольд. — Она говорила по-французски, играла на аккордеоне „Человека-арбуза“ и готовила три раза в день на двенадцать человек на дровяной плите. Она была крупной женщиной, около 220 фунтов, — говорит Гарольд. — Она убивала курицу, клала мясо в горшок с гумбо, а потроха использовала как наживку на леске для ловли сома. У нас ничего не пропадало».

Как и многие на юго-западе Луизианы, Арено были потомками французских католических акадийцев — или каджунов, как их стали называть. Британцы жестоко изгнали каджунов из Нью-Брансуика, Канада, в 1765 году после победоносной войны против Франции. Британские корабли высадили их в различных прибрежных штатах. В конце концов семь лодок с каджунами прибыли в порт Нового Орлеана, многие из которых затем мигрировали на болотистые земли юго-западной Луизианы, смешавшись с индейцами атакапа и частично вытеснив их. Его родители имели мало образования, как вспоминает Гарольд, потому что французский язык был запрещен в школах, а говорящим по-французски не рекомендовалось посещать школу. Сам Гарольд окончил только восьмой класс.

Как и Гарольд, Аннет Арено помнит байу прежним. Красивая женщина за семьдесят, у неё золотисто-седые кудри, высоко собранные на голове. Она носит очки, розовую блузку и длинную юбку в цветочек. Теплая, живая женщина, она говорит мягко, обдуманно. Она слушает рассказы Гарольда, дополняя и поправляя их, передавая их серьезность тоном голоса, но свободно высказывая свои собственные наблюдения и мысли о байу, сравнивая его с фермой своего деда, где она выросла в Киндере, Луизиана. Недавно она получила награду за жизненные достижения как смотрительница в близлежащей средней школе Салфура. «Я убираю за подростками, — говорит она с игривым закатыванием глаз».

«Я помню, как сидела под кипарисом в тени в летнюю жару. Мох, висевший на нём, тогда был зеленым. Лягушки могли дышать, и они могли найти всяких пескарей. Затем пришла промышленность. Начало так ужасно вонять, что в жаркие ночи приходилось опускать окна. Оно убило кипарисы и траву отсюда до самого залива. И до сих пор нельзя есть рыбу или пить воду».

Гарольд добавляет: «Плавающие кусочки резины забивали водяной насос на вашей моторной лодке. Мы были ниже по течению от Firestone».

Сорокашестилетний сын Арено, Дервин, появляется у двери. Живой трубопроводчик с каштановыми волосами — как и его отец — работающий на соседнем нефтехимическом заводе, он заезжает в свой выходной с едой на вынос из Popeye's — цыпленок, рис с бобами, салат из капусты, сладкие булочки. Аннет готовит кофе и накрывает обед для всех нас, извиняясь, что не приготовила сама.

После молитвы Дервин присоединяется к тому, что похоже на хорошо знакомый семейный разговор. «Я родился в 1962 году, и, выросши здесь, всё, что я помню, — это мертвые кипарисы и вонючий, отвратительный запах от воды. Теперь, куда бы я ни пошел, я чувствую, хороши вода и воздух или плохи. Это как особый инстинкт. Сейчас вода здесь чище на поверхности, но не хочется мутить грязь на дне. А в эти дни, по ночам, ветры с востока пахнут гарью, всегда по ночам».

«Я не слышал лягушку-быка в этом байу уже много лет, — добавляет Гарольд, — я слышал, как одна прокричала около трех лет назад, изнутри какой-то трубы, но она кричала недолго. Не знаю, может, кто-то её поймал, может, она умерла». Гарольд описывает, как во время «мора рыбы» рыба билась на поверхности воды и на берегах, «пытаясь дышать».

Затем он переходит к черепахам, и я постепенно понимаю, что мы проходим через ужасную опись. «Мы заметили, что глаза у черепах побелели. Они сидели неподвижно на бревне и никогда не спрыгивали, чтобы поймать и съесть что-нибудь. Они ослепли и умерли от голода». Гарольд и Аннет поочередно говорят о различных морских существах с близостью и решительным спокойствием, как будто чтобы каждого достойно проводить на покой.

«Мой отец находил своих коров, опрокинутых, лежащих на боку, — продолжает Гарольд. — Они пили эту воду. И куры. Сначала они ходили, свесив крылья. Затем они падали замертво. И его стадо коз и овец, все мертвые». Он издает безрадостный баритональный смешок, который, кажется, говорит: «Что поделаешь?»

У меня такое чувство, будто я наткнулась на место преступления в замедленной съемке. Тележка для смолы Ли Шермана была лишь его частью. Другие компании и правительство штата были другой. Продолжая со вспышкой негодования, Гарольд говорит: «Мой племянник разводил свиней. А вы знаете, свинья может вынести почти