Оружейникъ. 1795 - 1796 - Григорий Ясинский

— Знаете, что неприятнее всего, Роман Андреевич? Я помню, как увидел зверя и понял, что могу стрелять. Помню, почему опустил ружьё. А как упал, не помню вовсе. Только земля вдруг очутилась возле самого лица. На дуэли с Верейским, наверное, было похоже?

— Тогда я хотя бы знал, откуда ждать выстрела. Вы тоже успели, — сказал я. — Не стали стрелять, когда я оказался у вас за спиной.

— Разумеется. Убить собственного спасителя было бы непростительной неучтивостью, — засмеялся Беляев. — А ружьё ваше кому досталось?

— Зорину. По решению хозяина и ловчего. Двенадцать тысяч за ружьё, которым он ещё не стрелял, — заметил я.

— Не только за ружьё, — ответил Беляев. — Зорин приобрёл историю, которую все будут много раз пересказывать в Петербурге. Он внёс тысячу и получил штуцер, из которого при нём застрелили медведя. Именно вторым и третьим выстрелами. Не уверен, что вы сами сумели бы продать его лучше.

К вечеру мы собрались уезжать. Лекарь разрешил перевезти Беляева, если устроить ногу на мягком. Фёдор сам проверил, положили ли в экипаж тёплые пледы. Демидов задержался на крыльце с Гаскойном, они обсуждали увиденное, поглядывая на футляр в руках слуги Зорина. Зорин попрощался с хозяином и пожал мне руку. Поблагодарил ещё раз, обещал появиться на ближайшем собрании и уехал. Фёдор проводил его до экипажа и вернулся, когда на дворе уже начали зажигать фонари.

— Доволен? — спросил он, догнав меня на крыльце.

— Если Беляев завтра сможет подняться, тогда буду доволен.

— Поднимется. И ещё неделю будет рассказывать всем, что медведь сбил его с ног нечестным приёмом, — ответил Фёдор. — А насчёт штуцера можешь больше не тревожиться. После сегодняшнего дня желающих обязательно хватит.

— Не тревожусь, братец, сегодня все звезды сошлись для нас, — ответил я ему.

Дождь усилился, когда мы выехали за ворота. Карета качнулась на разбитой дороге. Я вытянул затёкшие ноги, а в темноте за окнами скользили мокрые стволы деревьев. От усталости глаза закрывались сами. Завтра мне предстояло возвращаться в Сестрорецк, где никто ещё не знал, сколько стоит одно охотничье ружьё.

После охоты я почти перестал бывать в Петербурге. Новый казённый заказ требовал всего моего внимания, поэтому большую часть времени я проводил в Сестрорецке. Две с половиной тысячи капсюльных ружей и пятьсот штуцеров означали совсем иной размах производства. Мы расширяли мастерские, устанавливали новые станки, набирали рабочих, меняли порядок приёмки деталей. Я мог лично довести до совершенства один штуцер или десяток ружей, но теперь предстояло добиться, чтобы тысячи изделий выходили с завода одинаково исправными, независимо от того, чьи руки их собирали.

За этими заботами незаметно пролетели остаток лета и сентябрь. А в октябре до Петербурга дошли известия о вторжении персидских войск в Грузию. Признаться, новость застала меня врасплох. Я прекрасно помнил устройство винтовки Мосина, но совершенно не представлял, что творилось на Кавказе за столетие до её появления.

Да уж, в оружии я разбирался куда лучше, чем в истории. Только теперь начинал об этом жалеть.

Клим Лисицын сидел на корточках и соскребал с обшлага засохшую кровь. Пробовал мокрой тряпкой, потом песком. Сукно становилось светлее вокруг пятна, а пятно все равно оставалось. На третьей попытке над головой загрохотала батарея. Клим выронил тряпку, поднялся и посмотрел на Дербент.

За городскими стенами круто уходила вверх гора. Внизу, отдельно от крепости, стояла башня — та самая, куда три дня назад посылали воронежских гренадер. После неудачного приступа Клим помогал относить раненых. Один, с раздробленной ногой, всё спрашивал, сняли ли с него сапоги. Клим солгал, что не сняли, хотя один сапог пришлось разрезать. Гренадер умер ещё на пути к лекарям. Осталась кровь на рукаве и непонятное чувство, будто за солганные слова теперь ему не будет покоя.

— Оставь, — сказал рядом Савка Мохов. — После боя ототрёшь.

— После какого?

Мохов доел чёрствую лепёшку и кивнул на башню. Клим уже знал ответ, но хотел услышать его от другого человека.

— Думаешь, нас туда? — спросил Клим.

— Тебе вчера трижды объяснили.

— Вчера объясняли, что будем прикрывать воронежцев. А ночью приказали выступать с батальоном.

— Вот и выступим. Не отстань только.

Клим едва не огрызнулся, но вовремя увидел Щербину и занялся сумкой.

Щербина обходил роту с оружием под мышкой и время от времени останавливал людей: то ремень перекрутился, то сумка висела не на том боку. На казённой части собственного штуцера у него оставалось тёмное пятнышко старой смазки. Унтер все время отказывался его вычищать уверял, что к хорошему оружию не следует придираться по пустякам.

— Лисицын, вторая сумка где?

— Здесь, господин унтер-офицер.

— Покажи.

Клим приподнял сумку. Щербина посмотрел на неё, на его руки и, не найдя причины придраться, коротко кивнул.

— Ружьё? Открывал?

— Проверял утром.

— Ещё раз посмотри. У стены времени любоваться им не будет.

Щербина пошёл дальше, прихрамывая на правую ногу. Хромота осталась у него после какого-то старого похода. Половина роты знала про неё несколько разных историй, и ни одна не совпадала с рассказом самого Щербины.

Клим осмотрел штуцер. Пятилинейный нарезной ствол, казённый блок, наружный курок — всё на месте. Ещё весной он путался с новым ружьём и терпеть не мог учебные стрельбы. Теперь руки действовали быстро, даже когда Щербина стоял над душой. Проверив оружие, Клим обнаружил на ладони чёрную полоску смазки и вытер её о тот самый рукав.

Вдалеке снова выстрелила батарея. Через несколько ударов сердца над башней поднялась пыль, а вслед за ней донёсся глухой удар. Большой камень сорвался с верхнего края и покатился вниз. Гренадеры, собиравшиеся ниже по склону, подняли головы.

— И сегодня не развалится, — заметил Мохов.

Клим ждал, что следующее ядро повалит башню целиком. Этого, однако, не случилось. Подбитый угол осыпался, и в поднявшейся пыли он увидел новые фигуры на парапете. Персы оставались внутри. Из-за палаток вышел ротный, поручик Бессонов. На нём был такой же потемневший от походной пыли мундир, как у унтеров, только рукава сохранились чуть лучше. Поручик остановился возле Щербины, выслушал доклад и оглядел егерей. Клим не расслышал всего, что