Святейший Кровопийца. Том 3 - Демьян Копьёв

Всё больше и больше вопросов.

Перелистнул ещё раз.

Двадцать третье число пятого месяца. Работа по консервации завершена. Восемь точек по периметру, три уровня защиты на каждой. Не убил то, что там находилось, это невозможно, запечатал заново, изнутри. Потратил три месяца и остаток сил. Не уверен, что смог бы повторить, однако уверен в том, что никто кроме меня, не смог бы сделать лучше.

Следующая запись была последней в книге.

Предупреждение всякому, кто найдёт эту книгу. Консервация рассчитана примерно на двести лет. Это не дефект работы, это предел возможного. Через двести лет точки начнут слабеть, и то, что находится внизу, почувствует это. Оно ждёт. Оно всегда ждёт. Тому, кто придёт после меня: не пытайтесь сломать печати раньше времени. Не пытайтесь взаимодействовать с тем, что внутри. Единственный способ, укрепить консервацию, используя живую духовную магию, не синтетическую, не заёмную, а собственную. Это больно и долго, но это работает.

Я закрыл книгу и положил её на стол.

Живая духовная магия, собственная, а не заёмная. Я знал, про проходы, которые необходимо было запечатывать собственной духовной энергией и вели они в мир демонов.

— Вот ведь, ублюдки! — процедил сквозь зубы, — Алчущие, тупые ублюдки, которые не понимают, что творят.

— Что вы сказали, молодой человек? — поинтересовался архивариус, пряча в ящик стола початую бутылку коньяка.

Вот ведь, а я даже не заметил, как он пригубил, и похоже не слабо, потому что нос у архивариуса покраснел как маков цвет, да и щёки приобрели пунцовый оттенок.

— Думал вслух, Семён Гаврилович, — произнёс я, поднимаясь со стула, — Не обращайте внимания.

Архивариус с достоинством кивнул, делая вид, что ему совершенно всё равно, но украдкой покосился на ящик стола, куда убрал коньяк. Я мысленно усмехнулся. Барятин был хитрее, чем казался с первого взгляда, и пил, скорее всего, не из слабости, а по привычке, выработанной годами одинокой работы среди молчаливых бумаг и пыльных стеллажей.

Книгу я положил обратно в ящик, туда, откуда её извлёк архивариус. Карту северного квартала с крестами я уже запомнил, не хуже, чем любой написанный текст. Память у вампира работала иначе, чем у людей: увиденное однажды откладывалось намертво, как отпечаток на воске, и не стиралось даже спустя годы.

— Семён Гаврилович, — произнёс я, накидывая плащ, — Эти документы никому больше не показывайте: ни горожанам, ни чиновникам, ни, тем более, незнакомым людям с деньгами. Если кто-то придёт и будет интересоваться Гориным или северным кварталом, немедленно дайте знать в отделение.

Барятин посмотрел на меня поверх очков, которые невесть когда успел нацепить на нос.

— Полагаете, придут?

— Не сомневаюсь.

Старик помолчал, потом медленно кивнул, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

— Ящик уберу в дальний стеллаж, — произнёс он наконец, — Туда, где хранятся переписи населения за позапрошлый век. Туда никто добровольно не полезет.

— Разумно, — согласился я.

Уже в дверях остановился.

— Барятин. Вы знаете, что происходит в северном квартале, знаете достаточно, чтобы понимать, за такие знания убивают. Почему вы до сих пор здесь и не уехали?

Архивариус медленно обвёл взглядом свой архив: стеллажи, ящики, свитки, потрескавшиеся корешки переплётов.

— Потому что, если уеду, — произнёс он тихо, — некому будет за этим смотреть. Здесь лежат двести лет истории этого города, кто-то должен помнить об этом помнить

Я посмотрел на него секунду, потом молча вышел, передёрнул плечами и посмотрел на пасмурное небо.

Красотка стояла у коновязи и с философским видом изучала пространство перед собой. Я отвязал её, потрепал по холке и поднял голову, прикидывая время, затем сверился с часами.

Я вытащил из кармана карманный хронометр, небольшой, круглый, в медном корпусе с гравировкой по ободку, семейная вещь Бестужевых, подаренная отцом при отъезде. Щёлкнул крышкой.

— Вот как, без десяти двенадцать — пробормотал я.

Записка Анны лежала у меня в кармане плаща с утра. У меня оставалось ровно десять минут, чтобы добраться до Торговой улицы.

Я закрыл крышку хронометра, убрал его обратно и взялся за повод.

— Ну что, Красотка, придётся немного поторопиться.

Кобыла покосилась на меня с тем выражением, которое у лошадей обычно означает что-то между недовольством и смирением, и всё же послушно двинулась следом. Да я решил прогуляться пешком, благо до нужного мне места было практически подать рукой.

Торговая улица находилась в центральной части Саянска, в нескольких кварталах от площади. Я шёл быстро, ведя лошадь в поводу, и успевал замечать, как меняется город по мере удаления от архива. У ратуши было оживлённее: возы с товаром, торговки с лотками, пара стражников у входа в суд. Дальше, на рыночной площади, гомон стоял такой, что мой обострённый слух отчаянно пытался отфильтровать его до приемлемого уровня.

Один из продавцов что-то кричал, расхваливая рыбу, второй торговался из-за цены на сено так, словно речь шла как минимум о золотых слитках. Запахи смешались в один плотный клубок: рыба, лошадиный навоз, пряности, свежий хлеб, горелое масло из ближайшей харчевни…

Я прошёл сквозь рынок, стараясь держаться у края, и свернул на Торговую.

Здесь было потише и поухоженнее. Дома стояли плотнее, вывески над дверьми выглядели новее, а мостовая не так отчаянно просила ремонта.

«Серебряный олень» нашёлся быстро. Это оказалось широкое трёхэтажное здание из светлого кирпича с кованой вывеской над входом, на которой красовался силуэт оленя с серебристой окантовкой.

Я привязал Красотку у коновязи перед трактиром. Бросил монетку мальчишке-конюху, который тут же материализовался из ниоткуда.

— Присмотри за лошадью.

Мальчишка поймал монету с видом опытного ловца и важно кивнул.

У входа в трактир стоял дюжий вышибала с лицом человека, видевшего в жизни всё и давно переставшего этому удивляться. Он оглядел меня, остановился взглядом на медальоне Инквизиции и чуть посторонился.

— Добро пожаловать, господин, — произнёс он нейтрально вежливым тоном.

Внутри трактир оказался лучше, чем я ожидал от провинции. Первый этаж был занят обеденным залом: длинные столы, скамьи, несколько более приватных кабинок у стены, отгороженных деревянными перегородками. Магические лампы горели не слишком ярко, создавая тот уютный тёплый свет, который располагает к долгому сидению и хорошей еде. Пахло жареным мясом, луком, свежей выпечкой и чем-то сладким, может мёдом.

Народу в это время было немного, обед ещё не начался в полную силу: в дальнем углу что-то обсуждали вполголоса пара купцов, одинокий мужчина у окна читал газету, держа в