Святейший Кровопийца. Том 3 - Демьян Копьёв

Федот отправился в сарай, выбирать доски. Егор увязался за ним, таскать и подавать.

— Как управитесь с гробом, — приказал я, — идите на старое кладбище, которое находится за садом, там у ельника, где похоронены слуги, нужно вырыть могилу.

— Земля-то промёрзла, — почесал затылок Федот. — Сверху на ладонь, а то и на две, тяжко пойдёт.

— Лом возьмите и кирку.

Плотник кивнул, а я пошёл в дом, к Анне.

Кабинет за то время, пока меня не было, изменился до неузнаваемости. Бумаги, ещё утром валявшиеся где попало, теперь лежали стопками на столе, разобранные по каким-то одной Анне понятным признакам. Ковёр свернули и вынесли. Окно было приоткрыто, и в комнату тянуло морозным воздухом, выдувая остатки запахов вчерашней ночи.

Сама Ильина сидела за столом, подперев голову рукой, и что-то читала. Перед ней лежала толстая книга в потёртом кожаном переплёте.

— Нашли? — спросила она, не поднимая головы.

— Нашли. Федот сколотит гроб, и после обеда похороним.

Анна подняла глаза и внимательно посмотрела на меня.

— Тяжело было?

— Нет, я видел вещи и похуже.

— Тебе стоит на это посмотреть, — она подвинула ко мне книгу, — Это его.

— Где нашла?

— В секретере, — Анна кивнула на высокий резной шкаф у стены, с откидной крышкой и множеством ящичков, — Разбойники его, конечно, обшарили, все ящики выдвинуты, всё вывернуто. Но я заметила, что нижний ящик короче остальных, сантиметров на пять. Постучала по стенке, звук пустой. Там двойное дно. Старая работа, ещё при Сабуровых, наверное, делали. А Семён Петрович, видимо, нашёл тайник и спрятал туда самое ценное.

— Книгу?

— И вот это, — она достала из-под стопки бумаг небольшую шкатулку и открыла. Внутри лежал тугой кожаный кошель и несколько сложенных документов, — Денег немного, рублей тридцать серебром, похоже, казённые, на хозяйство и опись имения, заверенная в губернском управлении.

Я придвинул себе стул и сел рядом с Анной, открыл книгу.

На первой странице аккуратным почерком было выведено:

«Книга хозяйственная имения Сабуровское, Саянского уезда. Начата управляющим С. П. Гороховым по поручению Его Сиятельства А. П. Бестужева».

Ниже стояла дата, два с небольшим месяца назад.

Я начал листать.

Первые страницы были заполнены описью самой усадьбы.

Семён Петрович обошёл дом и записал всё, что в нём было, комната за комнатой, предмет за предметом: стол дубовый, раздвижной 1 шт., стулья с обивкой из синего бархата 12 шт., из коих 3 сломаны, канделябры бронзовые 4 шт., портреты в рамах 7 шт., диван раздвижной 2 шт., столовое серебро…

Список получился длинный да двенадцать, исписанных мелким почерком.

Против некоторых строк стояли пометки: требует починки, продать, выбросить, оставить.

— Педант, — произнесла Анна, но без насмешки. — Мне бы такого в столице.

— Мне бы такого здесь, — вздохнул я.

После описи дома шли постройки.

Потом начинался раздел, озаглавленный: «Деревни».

Здесь я замедлился и стал читать внимательно. Анна придвинулась ближе, и мы склонились над страницами вдвоём, почти касаясь друг друга плечами. От её волос пахло чем-то травяным, и я поймал себя на том, что отвлекаюсь.

— Читай вслух, — попросила она.

Я прочистил горло.

— Деревень при имении пять: Огнёвка, Липовка, Кривой Брод, Сосновка и Малые Ключи. Всего дворов сто двенадцать, душ мужского пола двести десять, женского около трёхсот.

— Немало, — заметила Анна.

— Угу, — согласился я, — Почти шестьсот человек, и все теперь мои.

Слово мои прозвучало странно. Не в том смысле, что они моя собственность, а в том, что теперь я за них отвечаю.

Мы ещё около часа разбирали почерк Семёна Петровича, вчитываясь в его надписи. Когда закончили, я захлопнул книгу учёта и постучал пальцем по обложке.

— Здесь всё, что мне нужно знать. Он сделал половину моей работы, а я его даже поблагодарить не успел.

Анна осторожно положила свою ладонь поверх моей и сжала.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — крикнул я, и тут же на пороге появился Федот, весь в опилках и в рубахе с закатанными рукавами.

— Гроб готов, барин, пойдём могилу копать, покажешь, а то мы не уверены, где точно рыть.

— Иду.

К тому времени, как мы с мужиками дошли до старого кладбища, солнце уже и начало клониться к западу. Федот нёс на плече лом и кирку, Егор лопаты.

Я показал место, у самого ельника, рядом с голбцом конюха Тимофея.

— Здесь.

Федот, оглядевшись, кивнул.

— Хорошее место, сухое, на пригорке, вода не подойдёт.

Он отмерил лопатой длину и ширину, наметил углы, и плюнув на ладони, взялся за кирку, ударив. Кирка отскочила от земли с глухим звуком, выбив лишь горсть мёрзлой крошки.

— Говорил же, промёрзла, — проворчал он.

— Постой-ка, — произнёс я, присев, и положил ладонь на землю, которая оказалась холодной, твёрдой и неподатливой, как камень. Земля под ладонью чуть дрогнула, изморозь на поверхности потемнела, и от неё пошёл тонкий парок.

Я убрал руку и поднялся.

— Попробуй теперь.

Федот снова ударил киркой. На этот раз инструмент вошёл в землю по самую рукоять, легко, словно в рыхлый огородный суглинок.

— Ох ты ж, — выдохнул Егор.

— Работайте, — проворчал я.

Федот крякнул, поплевал на руки ещё раз и принялся копать. Егор подхватил лопату то же взялся за дело.

Хоронили Семёна Петровича Горохова уже на закате.

Я помолчал, глядя на светлую крышку гроба.

— Семён Петрович, — произнёс я наконец. — Я тебя не знал. Мы ни разу не встречались. Ты приехал сюда, на чужую землю, по чужому поручению, к чужим людям и за два месяца сделал для них больше, чем прежние хозяева за годы. Покойся с миром.

Мужики взялись за лопаты и быстро закопали могилу. Федот поставил в изголовье крест, наскоро сколоченный из тех же сосновых досок, что и гроб. На перекладине Егор, высунув от усердия язык, выжег раскалённым гвоздём надпись, которую я ему продиктовал:

«Семён Петрович Горохов, управляющий. Служил честно до последнего вздоха».

Ужинали в тот вечер тихо. Марфа сварила похлёбку из пшена с луком и ржаными сухарями, да напекла лепёшек. Никто много не говорил, даже Егор, который, как я уже понял, вообще любил поболтать. Федот после ужина ушёл к себе, в людскую. Женщины быстро убирали со стола.