Святейший Кровопийца. Том 3 - Демьян Копьёв

— Тьфу, какие все правильные. Считай, дозволение ты получил. Руби, сколько нужно и на колодец, и на то, чтобы дома подправить. Зима будет холодной, проследи, чтобы дровяники были доверху заполнены.

— И на новый амбар можно? — подал голос кто-то позади, — Наш совсем покосился.

— Можно, Игнат, проследи.

— Прослежу, барин.

Дальше пошло легче. Заговорили бабы, перебивая друг друга. Нужна была соль, которую бандиты забирали вместе с зерном, лекарь, потому что зимой дети болели, а Домна одна на все деревни не успевала. Нужен был кузнец, ведь Пахом, тот самый, чьи дочери плели самые красивые платки, весной уехал в Саянск на заработки и не вернулся.

— Что с ним стало? — поинтересовался я.

— Кто ж знает, — вздохнул Игнат, — Девки его тут остались, с матерью. Сказал, заработает и вернётся, да не вернулся.

— Сколько у вас хлеба до весны? — спросил я.

Староста почесал бороду.

— Если не шиковать, то протянем. Огнёвка ещё ничего живёт, платки выручают, а вот в Липовке, барин, плохо дело, там и до бандитов голодно было.

— Разберёмся.

Перед отъездом Игнат завёл нас в одну из изб, которая была побольше и почище других. Там, у окна, за длинным столом, сидели женщины. Перед каждой лежал пушистый моток серой козьей пряжи и тонкие спицы. Они вязали, и спицы мелькали в их руках так быстро, что глаз не успевал следить.

— Вот, — с гордостью выдал Игнат, — Наши мастерицы.

Одна из женщин встала, достала из сундука готовый платок и развернула его перед нами.

Платок оказался большим и очень тонким, с красивым витиеватым узором, который состоял из ромбов, звёздочек и ёлочек, переплетённые между собой в сложный, бесконечный орнамент.

— Его можно продеть через обручальное кольцо, — сказала мастерица, явно гордясь своей работой.

Я протянул руку и осторожно коснулся пряжи, сразу же почувствовав вплетённую в нить магическую составляющую. Узор был не просто красивым, по краю платка шел обережный контур, замыкаясь в кольцо, от которого исходило ровное, мягкое тепло. Такой платок не только грел своего обладателя, но и берег от сглаза, порчи и простуды.

— Кто вас учил так вязать? — спросил я.

Женщины переглянулись.

— Матери наши, — ответила мастерица, — Мастерство вязания, барин, его у нас в роду из поколения в поколение передают, только не каждая так сумеет. У кого рука лёгкая, у той платок греет, а у кого тяжёлая…

Лёгкой рукой в деревнях иногда называли слабый бытовой дар, о наличии которого его носительницы и сами порой не подозревали.

— Сколько стоит такой платок в Саянске? — спросил я.

— Перекупщики берут по два, а потом в городе продают по пять.

— А в столице такой стоил бы рублей двадцать, если не больше, — негромко сказала Анна, — Я видела похожие в модных лавках на Невском, только качеством хуже.

— Двадцать рублей, — ахнула одна из женщин, приложив ладони к щекам.

Сумма для деревни немыслимая.

— Перекупщикам больше не продавайте, — наказал я, — Будем отвозить сами. Сначала в Саянск, а там посмотрим.

Из Огнёвки мы выехали ближе к полудню, провожаемые всей деревней. Ребятишки бежали за лошадьми до самой околицы, а одна девочка лет пяти, отважно протиснувшись вперёд, и протянула мне сморщенное мочёное яблоко. Я взял его и съел. Кобыла посмотрела на меня с осуждением. Красотке, наверняка думала, что яблоко предназначалось ей.

— Ты им понравился, — произнесла Анна, когда деревня скрылась за поворотом, на что тихо хмыкнул.

Липовку мы увидели ещё с пригорка, она оказалась совсем другой и состояла из двадцати с небольшим изб, разбросанных по песчаному склону у реки.

Избы были низкие, вросшие в землю, крытые соломой, которая местами почернела и сгнила. Заборы покосились, огороды заросли бурьяном. Дым поднимался не над каждой крышей, и это говорило о многом. Если в такой холод печь не топится, значит, либо дров нет, либо в избе никто не живёт.

Деревенская улица была пуста. Нас никто не встречал, только из-за одного плетня высунулась тощая собака, с выпирающими рёбрами, тявкнула хрипло и тут же спряталась.

— Невесело, — тихо произнесла Анна.

— Совсем невесело, согласился со своей спутницей.

Я остановил Красотку посреди улицы и подождал, через какое-то время скрипнула одна дверь, затем другая. Из изб медленно и неохотно, будто их выгоняли на мороз силком стали выходить люди.

Они были худыми, не такими, какими бывают работящие деревенские мужики, жилистыми, но крепкими, а иначе.

В глаза сразу бросались серые лица, впалые щёки и тусклые глаза. Дети жались к матерям, и ни один из них не бросился к лошадям, как в Огнёвке. Они просто стояли и смотрели.

Вперёд, опираясь на палку, вышел старик с белой бородой до пояса, сгорбленный, в рваном тулупе. Он остановился в нескольких шагах от меня и долго вглядывался, щуря подслеповатые глаза.

— Пантелей Сидоров, — шепнул мне Егор, — Староста.

— Здравствуй, Пантелей, — произнёс громко, — Я ваш новый барин.

— Чего? — переспросил старик, приложив ладонь к уху.

— Барин я ваш! Новый!

— А-а-а, — протянул Пантелей, — Барин, значит. А нам, барин, отдавать нечего, всё до тебя забрали. Нету ничего, — он развёл руки в стороны, и рукава тулупа соскользнули вверх, обнажив тонкие, как палки, запястья.

— Я не за податями приехал, — ответил, повысив голос, — А посмотреть, как вы живёте и помочь.

Старик кивнул, но в глазах его недоверие не исчезло.

— Помочь, — повторил он, — Ну-ну, это все так говорят.

Вперёд протиснулась молодая ещё женщина, но с измождённым, рано постаревшим лицом. За подол её держались трое ребятишек, младший совсем маленький, года три, не больше.

— Барин, — сказала она резко, почти зло. — Не слушайте деда, он ничего не слышит и не видит. Я Арина, вдова Степана Кузнецова. Мой муж утонул на сплаве два года назад. С тех пор я одна, с тремя детьми, и таких, как я, в деревне ещё четверо. Земля у нас песок, ничего не родит. Прошлое лето засуха была, урожая совсем мало было, а осенью пришли бандиты и забрали остатки. Если в зиму не помрём, то по весне садить нечего будет… так что через год всё равно сгинем.

Она выпалила это на одном дыхании и замолчала, тяжело дыша, явно