Святейший Кровопийца. Том 3 - Демьян Копьёв

Мужики были разные: двое крепких, широкоплечих, явно привыкших к тяжёлой работе, один седой, но жилистый, с руками, покрытыми мелкими шрамами, ещё один молодой и долговязый. Пятый оказался низкий мужичонка, который держал на плече мешок с инструментом и выглядел так, будто ему не терпится взяться за работу.

— Как звать? — спросил я у румяной.

— Пелагея, барин, из Кривого Брода я. Стирать умею, гладить, полы мыть, за птицей ходить. Двенадцать лет у купца Синельникова в Саянске служила, пока тот не обеднел.

— Хорошо, Пелагея. А вы? — я повернулся к сёстрам.

— Настасья и Акулина, — ответила та, что постарше, — Из Сосновки. Мы шить можем, вышивать, бельё чинить.

— Отлично, пристроим к делу, — кивнул довольно, — Ну а ты, красавица?

Девушка со светлой косой вспыхнула до корней волос.

— Любава я, барин, из Огнёвки, Пахомова дочка.

— Кузнеца Пахома, который в Саянск уехал и не вернулся?

— Его, — тихо ответила она и опустила голову.

— Платки вяжешь?

— Вяжу, но мамка сказала, что платки и в усадьбе вязать можно, по вечерам, а днём работой по дому заниматься. Я скорая, у меня в руках всё ладится, за чего бы не взялась.

— Не удивительно, — усмехнулся в ответ, зная, что девушка владеет бытовой магией.

Про Пахома сделал себе зарубку, надо будет в Саянске поспрашивать, куда делся её отец. Если жив, пусть возвращается, кузнец мне нужен позарез, деньгами не обижу, а если нет… Значит, хотя бы узнать, что с ним стало.

Ещё двоих мужиков звали Тихоном и Прокопом, оба были из Огнёвки, умели плотничать, строить, да и вообще, являлись на все руки мастерами.

Седовласый Савва из Малых Ключей, оказался каменщиком, рыжий Фрол из Сосновки, кровельщиком, а долговязый Ерёма из Липовки, умел всё понемногу и ничего толком, но работать хотел так отчаянно, что было видно издалека.

— Кровельщик, — повторил я, и Федот, стоявший рядом, расплылся в довольной улыбке, — Вот кто нам нужен больше всех.

— Крышу посмотреть могу хоть сейчас, — оживился Фрол, — Я её ещё с дороги заприметил. Левый флигель у вас течёт, барин, это я вам и без лестницы скажу. Видите, как дранка просела?

— Вижу. Федот, принимай пополнение. Дарья, размести женщин.

— Где ж их размещать, Ваше Благородие? В людской окна ещё не вставлены.

— Пусть пока на втором этаже, в гостевых комнатах поживут, потом разберёмся.

Дарья приоткрыла рот, чтобы возразить, что прислуге в господских покоях не место, но посмотрела на меня и промолчала. Кажется, она уже начала привыкать к причудам нового барина.

Игнат, когда все разошлись, задержался у ворот.

— Платки, барин, — произнёс он, понизив голос, — Бабы наши спрашивают, когда в город повезём, двадцать штук уже готово.

— Двадцать мало. Пускай ещё вяжут, чем больше, тем лучше. Я через неделю-другую поеду в Саянск, возьму с собой. Вам деньги авансом выдам, по пять рублей за штуку.

— А как же… Это что получается, вы тогда в накладе останетесь?

— Не останусь, не переживай.

— Хорошо, ежели так, — староста кивнул, надел шапку и ушёл, насвистывая. Я посмотрел ему вслед и подумал, что за последнюю неделю он помолодел лет на десять.

Работа в усадьбе закипела.

Фрол в первый же день залез на крышу и просидел там до темноты, а спустившись, выложил мне такой список того, что надо менять, что я крякнул.

Мужик не боялся работы. Наоборот, был полон энтузиазма и чётко мне отрапортовал, что, как и в каком порядке делать, чтобы успеть до сильных морозов.

Савва переложил печь в людской, которая дымила так, что в комнате нельзя было находиться, а потом взялся за камины в доме.

Тихон с Прокопом под началом Федота разобрали обугленное крыльцо и принялись ставить новое, из свежего дуба.

Ерёма таскал, подавал, держал, бегал за инструментом и к вечеру падал на лавку замертво, но утром снова был первым во дворе.

Женщины отмыли дом. Не за один день, конечно, за неделю, но так, что, когда я в очередной раз вошёл в гостиную, не сразу её узнал. Ковры, выбитые на снегу, вернулись на место, похабное слово на столе Федот аккуратно срезал рубанком, и Дарья натёрла дерево воском до блеска. Стёкла пришлось заказывать, и пока в некоторые окна пока затянули плёнкой, но и это было лучше, чем дыры.

Анна разбирала библиотеку, там действительно уцелело почти всё, и Ильина пропадала среди стеллажей целыми днями, выходя только к обеду, перепачканная пылью, с паутиной в волосах и с совершенно счастливым лицом.

— Ты знаешь, что у тебя тут первое издание «Травника» Мелентия Калужского? — спросила она как-то за ужином, — Его даже в столичной Академии нет.

— Теперь знаю, — произнёс в ответ, усмехнувшись, — А что в нём такого интересного?

— Двести сорок видов растений, их магические свойства, способы сбора и сушки. Домна за такую книгу душу бы продала или убила.

— Тогда подарю ей, когда приедет.

Анна посмотрела на меня с укоризной, как на ребёнка, который собирается подарить соседскому мальчишке семейную реликвию, передающиеся по наследству от отца к сыну.

— Саша, это бесценная вещь.

— Именно поэтому она должна лежать не на полке, а в руках у того, кто ею будет пользоваться.

Ильина открыла рот, подумала и согласно кивнула.

— Ладно, но сначала я из неё кое-что выпишу.

— Делай.

По ночам, когда дом засыпал, я выходил во двор и подолгу бродил по саду и по аллее, доходил до кладбища и обратно. Голод напоминал о себе, но тихо, не так, как в Саянске. Здесь, на воздухе, вдали от толпы, вампирская сущность успокаивалась, сворачиваясь клубком, как сытый кот.

Фляги, которую я наполнил перед отъездом, пока хватало. Я старался не злоупотреблять кровью, сдерживая свой аппетит.

Однажды ночью я застал на крыльце Анну. Она сидела на новых, ещё пахнущих стружкой ступеньках, закутавшись в плащ, и смотрела на звёзды.

— Не спится? — поинтересовался я, присаживаясь рядом.

— Вроде того, — неопределённо пожала плечами женщина, — Просто мысли разные одолевают.

— О чём?

— О том, что мне здесь нравится, — она помолчала, — И что это плохо.

— Почему плохо?

— Потому что рано или поздно придётся уезжать, а мне не хочется.

Я ничего не ответил, только