Забвение - Анастасия Пименова

Я сжимаю зубы так сильно, что они ноют, но взгляд не отвожу. Меня трясёт, сердце колотится.

Вырезает. Боже, он и правда… вырезает ему глаз!!!

Ник вытаскивает нож, кровь хлещет сильнее. Дункан орёт, закрывая руками лицо, но парень рывком отдёргивает его руку и со всей холодной точностью втыкает лезвие во второй глаз.

Тело Дункана дёргается, он кричит так, что голос срывается, а потом начинает хрипеть, захлёбываясь собственной кровью и слюной. Его ноги бьются о землю, пальцы царапают почву до костяшек.

Запах крови и гари режет горло, меня мутит, но рвоты нет. Только позыв и всё.

Ник работает ножом так, словно делает это уже многие годы. Уверенные, точные движения. Без дрожи, без сомнения.

Когда, где и как он этому научился? Сотня вопросов поселяется в мыслях, когда я так и продолжаю наблюдать. Хотя, не уверена, что такому можно научиться.

Крик постепенно стихает. А Дункан уже даже не сопротивляется. Губы его беззвучно шевелятся, и я не знаю… молит ли он о пощаде или просто не верит, что всё кончено.

Ник наклоняется ближе, и его лицо всё такое же спокойное. Ни единой эмоции. В груди что-то сжимается, там появляются крупицы страха не только из-за всего происходящего. Нет. Но и кое-чего другого.

— Теперь всё, — два слова являются приговором для Дункана.

Лезвие скользит по горлу мужчины. Быстро. Но не слишком. Красная полоса вспыхивает, как рана на самом воздухе. Кровь бьёт фонтаном, заливая руки Ника и землю под ними.

Тело Дункана продолжает ещё несколько секунд биться в слабых конвульсиях, а после обмякает.

Вот сейчас тишина действительно оглушает.

Сделать новый вдох получается с огромным трудом.

Ник медленно поднимается. Его лицо и руки залиты кровью. Один глаз закрыт, второй горит одной сплошной тьмой.

Он сокращает между нами дистанцию и касается рукой, той самой, которой только что вырезал глаза человеку, моего лица, и я замираю. Жест кажется жестокой насмешкой, потому что получается слишком нежным. Как одни и те же руки могут дарить и смерть, и успокоение?

— Ты ранена.

— Ты тоже, — отзываюсь я, когда Ник стирает большим пальцем каплю крови с моего лица. Наверное, там нужно полотенце, так как её слишком много.

Мы вновь замолкаем, когда мой взгляд отрывается от его и вновь смотрит на всё остальное.

Пепелище. Мы стоим посреди него.

Пламя продолжает пожирать трейлеры, металлические конструкции скрипят, иногда рушась с лязгом.

Я смотрю на всё это, и внутри пусто. Как будто вместе с дымом и криками отсюда ушли и силы, и мысли.

— Пойдем, — тихо говорю я, сама не веря, что могу идти.

Мы покидаем пепелище. Проходим мимо тел, обугленных досок и машин. Шаги тяжёлые, босые ноги болят от каждого камня, от каждой ветки, но я упорно двигаюсь вперёд. Ник рядом. Его рука иногда касается моей спины, словно он готов меня поймать в любой момент, если я оступлюсь.

Заходим в более-менее уцелевший дом, находящийся в стороне, и спустя некоторое время поисков, находим аптечку.

— Садись, — почти приказывает мне Ник, указывая на диван.

У меня нет ни сил, ни желания спорить, поэтому послушно присаживаюсь, когда он ножом разрезает ткань на моей ноге.

Вблизи рана выглядит ещё ужаснее. Похоже, там застряла пуля.

Ник садится на корточки, руки всё ещё в крови, но движения точные, уверенные, почти аккуратные, поэтому вскоре достаёт пулю из моей ноги. Металл скребёт внутри, и я прикусываю губу так, что чувствую вкус крови.

Не сдерживаю слабый крик и зажмуриваюсь так сильно, что вижу искры.

Он перевязывает рану, бинтует туго, из-за чего я морщусь. Только после того, как всё сделано, позволяю себе облегченно выдохнуть.

— Теперь твоя очередь, — говорю ему, и Ник также молча соглашается, садясь на диван рядом.

Я помогаю ему снять одежду до штанов, когда понимаю, что у него не только пулевое ранение в боку, но ещё и достаточно глубокие раны от ножа в нескольких местах.

Капли пота смешиваются с каплями крови и стекают по прессу вниз.

Я вытаскиваю нож, зажатый в его пальцах, и на секунду замираю. Ещё недавно этим клинком вырезали глаза, а сейчас он уже в моих руках.

Протираю лезвие, чтобы снизить риск заражения и подношу к ране, понимая, что вытащить застрявшую пулю будет сложнее из бока, чем из моей ноги.

Надавливаю на рану и приходится даже немного расковырять, поэтому кровь окрашивает не только мои руки, но и ткань дивана.

Ник молчит, лишь его дыхание сбивается.

Я беру щипцы и уже ими достаю пулю, как можно скорее, чтобы было минимальное количество потери крови. Надавливаю на рану и продолжаю её обрабатывать до тех пор, пока не заканчиваю.

Ник бледнеет на глазах, и я понимаю, что он всё-таки потерял достаточно много крови.

Приступаю уже к порезам и думаю о том, что если у меня руки в царапинах, то кровь Ника туда спокойно попадет и смешается с моей. Будь на моем месте кто-то другой, то он бы… стал безумным. Не могу теперь отделаться от этой мысли.

Выпрямляюсь и смотрю на его лицо.

Зашить раны на животе это одно, а вот здесь… совершенно иное.

Сжимаю зубы, когда кровь пытается забиться в глаза от усталости. Вблизи всё выглядит хуже.

Порез на щеке идёт глубоким красным следом, кожа вокруг распухла, опухоль синеет, ткань под глазом тянется. Засохшая и свежая кровь смешались в липкую корку, а края раны рвутся и блестят влагой, где недавно текло.

Ник всегда был красив. Это приходит ко мне в голову как какой-то идиотский рефлекс, несмотря на всю грязь и кровь, его лицо сохраняет правильные черты… широкие скулы, прямой нос, губы, которые раньше едва касались улыбки. И, конечно, глаза темно-зеленого, моего любимого, оттенка. Теперь один глаз опух, щека распорота, и я не уверена, что Ник когда-нибудь сможет видеть им так, как раньше.

Мы стоим лицом к лицу, и в