Метафора - Константин Александрович Образцов

Был август; запах асфальта после дождя, прохладные синие сумерки. Не знаю, как и когда это случилось: помню, как она рассказывала про школу, как почему-то кричала в ответ на дразнилки и буллинг: «Я не девственница!» — а потом, помогая обходить лужи, я взял ее за руку, и мы некоторое время — минуту, не больше — не разжимали пальцы. Тогда я впервые почувствовал, как происходит что-то, и в ее голосе, и в разговоре стало чувствоваться напряжение, и вот я остановился и под темными кронами старых каштанов, в таинственном сумраке ночного Бульвара, спросил: «Чего вы хотите, Эстер?» — но она смотрела на меня молча, и я никогда не забуду этот взгляд, полный какого-то отчаяния, как у человека, который хочет позвать на помощь, но почему-то не может.

Эстер садилась в такси; я все еще был уверен, что дело ограничится просто одним вечером, проведенным за парой бокалов вина; я открыл ей дверь машины, мы обнялись на прощание, я хотел поцеловать ее в щеку, и тут — случайность, неловкое движение, точный расчет? — но она повернулась, и наши губы на миг встретились. Это был тот мгновенный, нечаянный поцелуй, от которого кровь оглушительно колотится в висках. Ошеломленный, я отправился бродить по Бульвару, чтобы собраться с мыслями, и тут прозвучал сигнал — она написала, — и вот та переписка в ночи, которую не выдумаешь и не напишешь специально.

22:38 — Эстер: Вы читаете мысли, но вы тоже слишком воспитанны, чтобы произнести это вслух, спасибо за этот вечер.

22:45 — Я: Эстер, сегодня мы оба сделали выбор быть слишком воспитанными, и теперь я чувствую себя так, как будто не дочитал восхитительное стихотворение. Но мы обязательно дочитаем его вместе, оно первое в сборнике) спасибо за волшебный вечер!

22:48 — Эстер: В этом «контексте» двух воспитанных людей есть то волнительное очарование, которое, к слову, мне очень дорого, потому что от людей я его не испытываю уже очень давно.

22:50 — Я: Да, это очаровательная игра полутонов) и титанические усилия, чтобы ее поддерживать и не наплевать на воспитанность))

23:10 — Эстер: касания пальцами — это увеличение пульса на 100 процентов.

23:12 — Я: А губами — мгновенная остановка сердца)

23:25 — Эстер: Мгновенное) и дышать стало тесно) Надеюсь, эти разговоры не выглядят как эстетизирующая пошлость)

23:29 — Я: Достаточно на сегодня воспитания)) восхитительно выглядят эти разговоры.

23:46 — Эстер: Тогда буду писать, пока стыдно не станет)

00:02 — Я: Между нами 25 минут на такси.

00:14 — Эстер: Точно сегодня не осмелюсь… если не осмелилась в темноте в переулке))) даже сказать, что чувствую.

00:17 — Я: Главное препятствие для слишком воспитанного человека — думать, что про меня подумают)

00:34 — Эстер: А вы далеко?

00:34 — Я: На Бульваре)

00:44 — Эстер: 11 минут.

00:44 — Я: Я встречу.

01:05 — Эстер: Тут.

Я увидел прекрасную и беззащитную в своем одиночестве фигуру в платье с белым воротником на темной аллее. Теперь уже все стало иначе — и объятия, и поцелуи. Бульвар был странно пустынным; над нами сияло великолепие полной луны, и мы шли, как влюбленные дети, как люди в первые дни творения, и я говорил: «Это жизнь, Эстер! Чувствуете? Это жизнь!» Потому что тогда я сам впервые за долгое, очень долгое время почувствовал: это жизнь.

Неделю мы переписывались, а еще часами вели ночные разговоры по телефону. Эстер была замужем — но кому и когда такое мешало? «Это не делает меня автоматически плохим человеком», — говорила она, и я соглашался: ну конечно же, нет. Муж Ося был молодым неудачливым музыкантом и описывался ею как социальный, финансовый, творческий и половой импотент. «Я два года содержу семью сама, — говорила Эстер, — и пыталась вытащить его из депрессии, и все это время у меня не было секса, а я очень темпераментная», — тогда я сочувствовал, а сегодня, помимо прочего, абсолютно уверен, что не первый и не последний, кто украсил лысеющую голову Оси увесистыми рогами.

Сейчас Ося пересадил себе волосы с задницы, закамуфлировав за счет жены свою лысину, но рога, наставленные ему комиками, певцами и сомнительного толка поэтами, не скрыть ни бейсболками, ни капюшонами худи.

Надо сказать, что я пытался сопротивляться; опыт прожитых лет позволял сохранять на первых порах хоть какое-то критическое отношение к ситуации, но перед Эстер у меня было шансов не больше, чем у средневековой крепости против современной штурмовой авиации. На меня обрушилось все: душераздирающая история про изнасилование, совершенное на курорте практически в присутствии всей семьи, рассказы про токсичную холодную мать, про отца — вышедшего в тираж решалу, постоянно выпрашивающего деньги и пытающегося подложить ее в счет долгов под каких-то сомнительных знакомых; на второй день полетели роскошные нюдсы, срежиссированные в стиле Тинто Брасса, на третий — слова про влюбленность, на четвертый — уже о любви, усиленные такими голосовыми, фото и видео, что зацвел бы и высохший саксаул. Она уговаривала не сдерживать чувств; я из последних сил сохранял самообладание, как бы трудно мне это ни было.

Через неделю я снова приехал в древний город на сонной реке, и Эстер впервые пришла ко мне в отель: я еще думал, куда повести ее ужинать и как все успеть, ибо на дворе вечер пятницы и она собиралась в свою синагогу — но куда там! Я едва успел ответить на сообщения, где она спрашивала этаж и номер, и вот уже прогрохотали каблуками шаги в коридоре, и Эстер ворвалась, как во взятую на кураже цитадель: пошла в ванную, стянула трусы, задрала платье, помыла душем себя между ног и улеглась на живот поперек кровати. Первый секс был бурным и скорым; тогда она подавилась, стоя на коленях, я инстинктивно отпрянул, а она сказала: «Не бойся меня!»

Не бойся меня.

То был рефрен наших первых безумных дней: я говорил, и совершенно искренне, и был прав, как показали события, что в моем возрасте раны не заживают. Считается, что с годами люди начинают менее остро чувствовать душевную боль — неправда: просто мы учимся лучше это скрывать. В молодости рыдают от каждой царапины; в зрелости, даже вырви нам сердце, мы не дрогнем ни одним мускулом, хотя внутри все замрет от душераздирающего, но безмолвного крика.

Я до последнего не раскрывался, сколько бы Эстер ни говорила мне о любви, но дело