Метафора - Константин Александрович Образцов

Первая любовь — вот на что это было похоже. На первую любовь с горько-сладким острым вкусом, режущим, как осока, и все прочие женщины до нее казались ее черновиками. Вы можете сейчас подумать, что я преувеличиваю или что вы тоже испытывали что-то подобное, но спросите себя: было такое, чтобы вы захлебывались ощущением счастья? Чувствовали когда-нибудь себя заключенным, всю жизнь просидевшим в темной и тесной тюремной камере, без солнца и света, и вдруг выпущенным на волю, под ослепительно бескрайнее небо? Если нет, то оставьте иронию и просто верьте мне на слово. Если да, то поймете без слов.

Эстер тоже совершенно раскрылась, это уж точно, и уговаривала меня сбросить броню, словно танцуя нагой вокруг человека в готических латах. На внешнем контуре все оставалось по-прежнему: на своих съемках она отыгрывала эксцентричную полузвезду, смотрела поверх голов, запиралась в гримерке и громко орала под тяжелый рок — Эстер настраивается перед съемками, шептались в коридоре, как будто ей предстояло играть леди Макбет, а не говорящую колонку.

Но со мной все было иначе.

Она была девочкой, которая не в состоянии подобрать себе пару одинаковых носочков и смотрит мультики, раскрыв рот. Странной молодой женщиной с поломанной психикой, надевающей, едва проснувшись, темные очки, да так и расхаживающей весь день по дому. В них же она брила ноги в темной ванной и поэтому часто резала себя — вся правая щиколотка в мелких порезах и шрамиках, — а потом бросала, как есть. Все, что до того могло раздражать и смешить, теперь казалось очаровательным; то, как тридцатилетняя женщина путается в словах, не понимая их истинного значения: «Я аргумент!» — отвечала она подписчикам на вопрос, как можно описать ее одним словом, или же «Я аллюзия!», нимало не осознавая смысла ни одного, ни другого; «Ох уж эта моя экстраполяция!» — восклицала она, говоря о своей чувствительности, и, когда я рассказывал что-то про космос, уточнила на всякий случай: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?»

Высшее образование скользнуло по ней, как вода по вощеной бумаге. Однажды она сказала, что собирается получить второе высшее и поступать на философский факультет, чтобы изучать идеализм. Это было бы очень смешно, если было бы правдой, но идея исчезла так же, как появилась.

Она называла себя панком, рокером, с восторгом фотографировалась в футболке, на которой слово «андеграунд» было написано с ошибкой, при этом регулярно проходила процедуры сразу у трех косметологов и переживала, что о ней скажет мама, что подумает бабушка или что напишут подписчики в комментариях.

«Мне кажется, я — это я в страдании!» — говорила Эстер о себе и страдала со вкусом. Это было существенной частью контента, предлагаемой сотням тысяч подписчиков в террористической социальной сети или в уютном чате канала одного из мессенджеров — я тоже как-то на него подписался, но почти сразу вышел, настолько явно там пахло влажными салфетками и мужской раздевалкой.

Ее болезни были исключительно экзотическими: ковидом, по ее словам, она переболела целых три раза — разумеется, один или даже два — это слишком обыденно, а сосуды в ногах вибрировали от излучения, которое использовали для борьбы с беспилотниками. Эстер лечила у индийских целителей искривление пятки, которое, по их заверениям, приводит к деформации всего скелета, а передовые адепты европейской науки спасали ее от неправильного положения челюсти, грозившего неминуемой смертью во сне от остановки дыхания. Любой вирус, поразивший ее, немедленно оказывался экзотическим и мутировавшим исключительно для того, чтобы поразить особенно сильно. Она снимала, как ей делают уколы, кричала хорошо поставленным голосом и выкладывала это на всеобщее обозрение, а каждое интервью на светских мероприятиях или с красной дорожки начиналось непременно с того, какие муки ей пришлось претерпеть, чтобы тут оказаться.

Моя эксклюзивная версия леди Лигейи, которую я заслужил.

Эстер пела мне песни, танцевала японские танцы, рассуждала о кармической связи, называла меня своим хозяином, а себя лисицей, которую я приручил, моим персональным суккубом и при этом томно рассказывала в интервью и в постах социальных сетей о своей счастливой семейной жизни и любви к мужу. Как всякий человек, который постоянно и много врет, она очень обижалась, если ей не верили, особенно когда случалось сказать правду.

Про темперамент Эстер не соврала: его прорвавшаяся сила поразила ее саму, и она ошеломленно рассматривала насквозь мокрые простыни и завитки своих длинных темных волос на потемневшей от влаги ткани, а потом гуглила сквирт.

«Этюды ночные в разбросанных волосах…»

Эти волосы я собрал потом и сохранил в конверте вместе с мелкими камушками — они попали в ее кроссовки и прилипли к босым ногам, я нашел их в постели — и крошечной конфеткой, похожей на отполированное морем синеватое стеклышко, которую ты держала во рту, когда… но неважно. Я хотел выбросить это все или сжечь, но вспомнил Свифта, а потому надписал на конверте: «Просто волосы женщины», запечатал и убрал в стол, чтобы кто-то нашел его после моей смерти.

«Во мне зла, как в персонаже Гофмана!» — восклицала она и тут же говорила, что хочет написать сказку, в которой смешные зверушки едут на поезде, и среди них будут жук-друг, гусики-баптисты и бегемот с влюбленной в него птичкой.

Тут и Бретон со своей Надей снял бы шляпу.

Эстер приходила ко мне по утрам, выкроив час-другой перед съемками или другими делами: писала, когда садилась в такси: «11 минут», и я ждал ее и мерял шагами гостиничный номер, совсем как главный герой величайшего из романов метался в тревоге по своему подвалу, ожидая знакомого звука шагов, и бежал к двери, когда слышал стук — натурально, бежал, — и вот она не входила, а как будто падала в двери, с прохладным воздухом, поцелуем, улыбкой, и потом проходила, на ходу сбрасывая одежду, стаскивая джинсы, забираясь в постель, а носочки я снимал с нее сам, и они всегда были разными. Иногда ей удавалось сконструировать свой график так, чтобы, не вызывая подозрений у бесполезного Оси, приехать еще и вечером. Когда он звонил, на экране ее смартфона появлялось слово «Любовь» и сердечко; иногда она выскакивала разговаривать голая на лоджию и высовывалась в окно, чтобы казалось, что говорит с улицы; была уже осень, и холодно, и я клал ей под