Метафора - Константин Александрович Образцов
Качели опять раскачивались в другую сторону. Эстер пропадала неделями; я не реагировал на ее сообщения, когда она объявилась, игнорировал телефонные звонки, а потом ответил, чтобы она больше не трудилась мне звонить и писать. На следующий день мне прилетела фотография ее ног, от самого верха бедер и ниже покрытых синяками так, словно ее лупили резиновыми дубинками несколько хорошо мотивированных спецназовцев. Разумеется, я не мог не спросить, что случилось, — и да, это сделала она сама, а еще раздумывала, стоя на тротуаре, не шагнуть ли ей под машину.
В последней итерации мы молчали друг на друга полгода — формально, в сообщениях и звонках, но не в той метакоммуникации, так хорошо известной многим, переживающим запутанные отношения. Раньше мы пили друг друга жадными, большими глотками, а сейчас тянули души через соломинки, но не могли оторваться, порвать нашу «демоническую связь», как она ее называла, даже если эта связь стала тонкой, как паутинка, ибо паутинка эта была крепче якорной цепи. Эстер публиковала страдальческие сторис, сторис с намеками, сторис со своими стихами — она писала чудовищные верлибры, искренне полагая, что это поэзия, — все шло в ход. Эта игра могла бы тянуться, наверное, и до сего дня, но однажды я увидел не предназначенное для моих глаз видео, где в довольно убогом клипе, снятом на ее деньги для карманного Оси, она изображает любовь и смотрит на него, как на мечту. Я понял, что с меня хватит, и опять заблокировал всюду — в последний раз.
Финальный акт этой трагикомедии состоялся, когда Эстер снова объявилась в банковском чате, и в этот раз я был беспощаден. Она пыталась цифрами переводов играть в наш личный код — я спросил, что за странные суммы или это сдача с того, что я раньше переводил ей на фитнес, на капельницы, на парики и на сковородки? В ответ мне по-достоевски прилетели сто тысяч, которые я тут же отправил обратно, дописав, чтобы она оставила их на новый клип о любви. Полагаю, что если бы той ночью банковские переводы совершались не алгоритмами, а какими-то дежурными клерками — они видятся мне в нарукавниках и пластиковых козырьках, — то мы немало бы развлекли их, перебрасывая через сумрак ночи сто тысяч, и наверняка даже послужили бы причиной пари о том, сколько раз эти деньги совершат путь туда и обратно.
Я заболел тогда — кроме шуток, ангиной, на две недели, как не болел с третьего класса школы, а когда выздоровел, понял, что хочу уехать. Мне стал невыносим мой офис; тягостны поездки из города в город, и даже моя квартира полнилась мучительными воспоминаниями — и переезд на Остров казался идеальным решением. Так и было бы, если бы у меня, как я рассчитывал, получилось уйти в увлекательную работу, но увы — я лишь проводил никому не нужные совещания и раз в неделю посылал в головной офис отчет, который, за его бесполезностью, наверняка никто не читал. Все, что должно было пойти мне на пользу: новая работа, отдаленность от городов, замкнутое уединение Острова, — обернулось тоской и мучительным одиночеством.
Как-то под Новый год я решился на визит в «Малинку», уютный местный бордель, трогательный в своей неуместности. Над Островом из темного неба оседал мокрый и крупный снег, и его хлопья, фантастически кружащиеся в свете уличных фонарей, превращали мою вылазку в приключение. «Малинка» располагалась в укромном месте Верфянки, которую я пересек не без некоторого содрогания. Окна в квартире из четырех крошечных, как купе, комнат, на первом этаже обычной панельной пятиэтажки, гостеприимно светили малиновым светом сквозь снег. Меня встретила хозяйка, мадам Полина, женщина в зрелых летах и необычайно полная, словно бы вся состоящая из жировых складок, но сохранившая остатки былой красоты, особенно во взгляде роскошных кошачьих глаз. Мне были представлены три довольно милые барышни, чью юную прелесть портили чудовищные одеяния с корсетами, чулками, резинками и прозрачными кружевами, которые могли показаться эротичными разве что истосковавшимся дальнобойщикам, а мадам Полина многозначительно намекнула, что за небольшую доплату можно покуситься и на нее самоё. В итоге я покусился, но иным образом: накидавшись фирменной малиновой настойкой, я вдохновенно исполнил Песнь о Моей Эстер и нашел в мадам Полине благодарного слушателя.
— Лавбомбинг, качели, утиль, — печально и ласково проговорила она, — типичный цикл нарцисса. Ты спрыгнул с качелей и отправил в утиль ее саму, вот почему она так долго гонялась за тобой следом.
Ничего этого я знать не хотел, хотя и подозревал, что Полина права.
С коммерческим сексом не вышло, и я попробовал забыть Эстер иначе. В «Светлячке и реторте» как-то на Хеллоуин я познакомился с очаровательной тридцатилетней женщиной, врачом из ветеринарной клиники. У нее были длинные темные волосы, полные губы, и фигурой она очень напоминала мне Эстер — сходство было удивительным, в чем я убедился чуть позже, когда избавил ее от одежды прямо на пороге своей квартиры.
Примерно раз в месяц я читал лекции о фронтире науки в колледже Метасити ради того, чтобы развеять тоску и не потерять окончательно форму. Оказалось довольно быстро, что форма моя как надо, юные барышни обращали внимание, и особенно настойчивой оказалась одна, с факультета прикладной кибернетики: разумеется, тоже брюнетка, высокая, по-девичьи стройная; она была похожа на Эстер непосредственностью и живостью чувств, которые проявлялись в той в лучшее наше время, и опередила соперниц, позвав меня покурить.
Их даже звали одинаково, и, чтобы не запутаться в двух Анечках, я, подобно доктору Свифту, назвал для себя старшую Стеллой, а младшую — Ванессой. Я нашел в Парке аллеи, похожие на тот самый Бульвар, и водил их по ним, вымеряя шаги, держа за руку, останавливался, задавая вопрос: «Чего вы хотите?»; мы шли ко мне или к ним, и все было совершенно прекрасно, и каждая отдавала мне столько, сколько могла — но это было все равно что жевать кору дуба после воздушного пирожного со взбитыми сливками и пытаться в коре отыскать чарующие сливочные ноты. Я был ранен любовью и опасен, как голодный и раненый зверь, рыскал в поисках живой
Ознакомительная версия. Доступно 27 из 136 стр.