Зимняя габенская трилогия - Владимир Торин

На площади Семи Марок проходила одна из городских ярмарок. Среди деревянных прилавков, заставленных всякой всячиной, бурлили варители грога, на жаровнях шкварчали сосиски, потрескивали каштаны. Тут и там раздавались возгласы, расхваливающие имбирные пряники в виде сапожка или бородатой головы Человека-в-красном.

Прямо на снегу у кирпичной стены стоял большой полосатый сундук, разложенный и перестроенный в некое подобие крошечной сцены. Вращались цилиндры спрятанной в днище сундука шарманки, и из фыркающих труб в зимний воздух вырывались звуки задорных мелодий.

На сцене разворачивалось кукольное представление, а большая золоченая надпись на боку сундука сообщала всем и каждому: «В данный момент вы имеете невероятное счастье лицезреть ТАЛАНТЛИВЫХ ШАПИРЕТОК ГОСПОДИНА ШАПИРО».

Вокруг балаганчика уже собралось немало народу. Куклами и кукольными театрами жителей Саквояжного района было не удивить, но марионеточник, тот самый господин Шапиро, не мог не привлечь внимания.

Над сундуком-театриком возвышалась тощая ссутуленная фигура в бордовом фраке. Высоченный цилиндр кукловода походил на городскую башню с часами из-за встроенного в него циферблата, а лицо было скрыто за маской с горбатым носом и длинными пышными усами. Руки марионеточника в тонких атласных перчатках танцевали над крошечной сценой – плели паутину очень старой пьесы «Мешок Крампуса», которую в Габене традиционно показывали незадолго перед Новым годом.

Главный герой пьесы Маленький Джек был избалованным и непослушным мальчишкой. Он очень плохо себя вел, и из-за этого к нему в новогоднюю ночь явился вовсе не Человек-в-красном с мешком подарков, а страшный рогатый Крампус с мешком, в котором громыхали детские косточки. В этот мешок Крампус засунул Джона-пуговку, младшего брата Маленького Джека, и утащил его в лес: рогатый дух зимы перепутал братьев и похитил того, который хорошо себя вел. И тогда Маленький Джек отправился в Глухую Чащу искать брата…

Это была местами жутковатая, но в целом добрая праздничная история о раскаянии и исправлении ошибок. Маленький Джек, претерпевая невзгоды и опасности в заснеженном лесу, из плохого мальчика постепенно стал хорошим, спас брата и обманул страшного Крампуса. Ну а в самом конце к братьям пришел-таки Человек-в-красном и подарил им множество подарков.

В Габене вряд ли можно было отыскать того, кто бы не любил эту историю: ее счастливый конец наполнял теплом даже самую студеную душу.

Куклы Шапиро показывали зрителям то, что те и так много раз видели, но и дети, и взрослые неизменно вздрагивали на страшных моментах и заливались смехом на забавных, словно никогда прежде ничего не слышали о «Мешке Крампуса». Монолог самого Крампуса о плохих детях так и вовсе заставил зрителей замереть: каждому в тот момент показалось, будто злобный дух зимы припомнил их личные проделки и неблаговидные поступки.

И все же в толпе стоял тот, кому происходящее крайне не нравилось. Единственный из всех, он не следил за ходом пьесы, а вместо этого пристально оценивал каждое движение кукловода Шапиро, подмечал каждую мелочь в оформлении сундука-балаганчика, в декорациях и нарядах деревянных актеров.

Высокая мрачная фигура застыла среди довольных зрителей, и выглядела она отнюдь не празднично: черное, как душа убийцы, пальто, шляпа-двууголка, кроваво-красный шарф и белая носатая маска. Этот господин опирался на трость и держал на поводке ворочающееся у его ног существо, похожее на средних размеров собаку; оно было одето в вязаную серую курточку, на его круглой покатой голове сидела такая же вязаная шапка, а из шести рукавов (или это были штанины?) торчали шесть длинных тонких ног.

«Собачка» вовсе не была «необычной», как сказала заметившая ее девочка, потому что это была отнюдь не собака. Это была здоровенная блоха, и от того, чтобы вцепиться в чью-то ногу, ее останавливала лишь сомкнувшаяся на поводке твердая рука хозяина.

Кукольник Гудвин из переулка Фейр не мог пройти мимо, завидев балаганчик Шапиро. На какое-то время он забыл о своих делах, смешался с толпой и принялся подмечать все недостатки в постановке своего коллеги или, правильнее будет сказать, конкурента.

Он видел каждую слабо натянутую или, напротив, слишком перетянутую нить шапиреток Шапиро, не упускал ни одного случая, когда куклы неловко спотыкались или дергались невпопад, но сильнее всего его раздражали манеры самого кукловода и его вид.

По мнению Гудвина, Шапиро был ужасным кукловодом. Начать с того, что тот просто так заявился в Тремпл-Толл со своими финтифлюшными шапиретками и даже не полюбопытствовал, будут ли ему здесь рады местные кукольных дел мастера. Но важнее было то, как он вел представление, то, какой костюм выбрал, и то, с какими трагизмом и недопустимой экспрессивностью двигался.

Таких кукольник Гудвин из переулка Фейр звал «манерниками»: эти кукловоды забывали о том, что они никакие не актеры, что пьесу должны показывать вовсе не они, а их куклы. Чем кукловод неприметнее, считал Гудвин, тем лучше.

Что касается Шапиро, то он привлекал слишком много внимания к собственной персоне. Маяча над балаганчиком и дергаясь, словно в предсмертных конвульсиях, он разрушал атмосферу происходящего на сцене. Ну а зритель… зритель хоть обычно и слеп, когда дело касается нитей, но даже распоследний близорукий болван в какой-то момент поймет: это просто театр, все не по-настоящему… И осознав это, зритель прекратит верить и сопереживать – он начнет гадать: а как там все устроено и что именно человек с крестовинами-вагами делает со своими пальцами, чтобы кукла наклонилась или опустила голову? И вот уже никого не волнует история, которую показывают деревянные актеры…

Манерники не желали этого понимать, в них погибали гении подмостков, их амбиции требовали признания, а лица – взглядов.

Гудвин же был из «скрытников», или «закулисников», – из тех, кого не видно за ширмой, из тех, кто манипулирует и управляет куклами незримо, ведь если их или крестовины в их руках заметят, все представление провалится.

Поэтому Гудвин и глядел на Шапиро и его кукол с нескрываемым презрением. В его глазах тот уже провалился – он делал все неправильно.

Наблюдая за тем, как Шапиро крутит ручку и задники сменяются, Гудвин поморщился под своей маской.

– Я даже отсюда вижу, что фоны потрескавшиеся и дряхлые. Стоило их подкрасить, Шапиро…

Гудвин оглядел зрителей, ожидая, что сейчас и дети, и взрослые начнут тыкать пальцами и смеяться, указывая этому наглецу-манернику на все его недоработки, но с раздражением отметил лишь улыбки на раскрасневшихся от холода лицах и восхищенно взирающие на представление глаза.

«Видимо, у них всех беда со зрением,