Зимняя габенская трилогия - Владимир Торин

Мистер Шапиро взмолился:

– Пощадите…

– Вы не из этих мест, Шапиро, – сказал человек в маске; в черных прорезях для глаз не было и намека на, собственно, глаза. – Вы приехали сюда со своим ящиком из какой-то глуши и не знаете, что здесь уже в самом разгаре другая пьеса. Прямо сейчас идет сложная игра, до которой вы бы никогда не додумались, которую вы ни за что не смогли бы провернуть. Моя пьеса состоит из множества других пьес. Это как заглянуть за двойное дно и обнаружить там третье. Мои нити протянулись над всем Тремпл-Толл, мои куклы живут и умирают по-настоящему. Я не потерплю, чтобы кто-то вроде вас заявлялся сюда и мешал моей игре. Вы ничего не знаете о настоящем искусстве кукловода. Вы – жалкий ремесленник, Шапиро, который думает, что раз он научился кое-как дергать своих болванчиков за ниточки, то познал марионеточное искусство.

– Я не понимаю… Я просто давал кукольное представление…

Голова в двууголке и носатой маске склонилась в согласии.

– Верно. Ничего не понимаете. Потому что вы и сами просто кукла, и не более. Оглядитесь кругом, Шапиро: город, который вы видите, – это мой сундук, и вы в него угодили. Вы дали обвязать себя нитями и, колченого спотыкаясь, вышли на сцену.

– Прошу вас… Пощадите… Ради праздника…

Пасть блохи замерла у лица Шапиро.

Человек в маске не шевелился – казалось, он о чем-то раздумывает.

Раздался звон, и рука в перчатке полезла в карман пальто, извлекла оттуда часы.

– Моего внимания требуют мои собственные куклы, – глухо произнес человек в маске. – Вам очень повезло, Шапиро, что скоро Новый год. Иначе я позволил бы моей дорогой Карине пообедать вами. Убирайтесь из Тремпл-Толл. Сегодня же. Сейчас же. Если я узнаю, что вы решили остаться, несмотря на мое милое предупреждение, вы очень пожалеете.

Повернувшись к одному из молчаливых пособников, он передал ему поводок, и блоха недовольно заворчала.

– Мистер Паппи, верните Карину домой. Меня ждет встреча.

Сказав это, человек в маске склонился к распростертому на снегу мистеру Шапиро, напоследок пристально оглядел его, после чего развернулся и быстрым шагом направился к выходу из переулка, где его уже ждал черный кеб.

Забравшись в экипаж, он велел кебмену:

– Пыльная площадь. Кафе «Злобб».

Экипаж тронулся, и уже тише кукольник Гудвин из переулка Фейр проговорил:

– Это настоящая пьеса. Моя пьеса. Никто не увидит нитей. Никто не заметит скрытника…

Кеб все отдалялся, а в Заплатном переулке уже не было ни блохи-грубба по имени Карина, ни людей в черных костюмах.

Ярко горел костер из талантливых шапиреток господина Шапиро, в то время как сам господин Шапиро из последних сил подполз к нему и содрогнулся в рыданиях.

– Мои детки… Мои бедные детки…

Кеб подъехал к довольно невзрачному зданию на Пыльной площади и, выдохнув клубы дыма из труб, остановился у двери под вывеской «Злобб».

Дверца экипажа открылась. Пару мгновений ничего не происходило, а затем под снег вышел джентльмен в черном пальто и котелке; лицо его полностью скрывалось под круглыми защитными очками с затемненными стеклами и натянутым на нос шарфом.

Кебмен даже не удивился тому, что в экипаж садился один господин, а покинул его совершенно другой. Хотя с чего бы ему удивляться: много лет оказывая услуги своему особому пассажиру, мистер Фейди видел и не такое – что там какие-то переодевания.

Не поведя и бровью, он принял оплату и, буркнув:

– Хорошего дня, сэр, – толкнул рычаг.

Кеб вскоре затерялся среди прочих экипажей на Пыльной площади.

Мистер Блохх еще какое-то время задумчиво глядел ему вслед. Он не случайно когда-то выбрал для своих перемещений по городу именно Фейди: тот никогда не задает вопросов. Мистер Блохх полагал, что безразличие – это лучшая черта жителей Тремпл-Толл, и предпочитал использовать тех, кого заботят лишь две вещи: пуговичные пенни и пуговичные фунты.

Сняв с себя маску и костюм кукольника Гудвина, он стал другим человеком – и в данном случае это не образное выражение. Гудвин был всего лишь одной из ролей того, кто сам себя называл Человеком-с-сотней-лиц. Сейчас же консьерж преступного мира Габена вновь вернул человека без лица по имени мистер Блохх – того, кто был наиболее близок к его изначальной личности.

Толкнув дверь кафе, мистер Блохх вошел в короткий темный коридор, полный шевелящихся теней. Горбун-гардеробщик, сидевший на высоком стуле за стойкой, протянул к нему кривые руки-ветки, ожидая пальто и шляпу, но мистер Блохх покачал головой.

Оскалив в улыбке коричневые зубы, горбун почесал голову в праздничном красном колпаке. В первое мгновение мистер Блохх удивился подобному убору, ведь и владелец «Злобб», которого называли не иначе как Хозяин, и его прислуга ненавидели Новый год, но почти сразу же понял, что, видимо, горбун наказан за какой-то проступок. Консьерж преступного мира, как и всегда, был недалек от истины.

Зайдя в общий зал «Злобб», мистер Блохх с удовольствием убедился в том, что Хозяин не изменил своим привычкам: кафе на Пыльной площади было сейчас, вероятно, единственным местом во всем Габене, где совершенно не чувствовался дух приближающегося праздника. Напротив – интерьеры «Злобб» выглядели еще мрачнее, чем обычно. Тяжелые черные шторы на окнах не пропускали внутрь дневной свет, а газовые лампы светили так плохо, что посетители, сидевшие за круглыми столами, напоминали сгустки мрака.

Справа от входа стояла «Угрюм-машина», изобретенная безумным ученым Механистом. Каждый мог закинуть в щель фунт и, приложившись к раструбу, сделать вдох. Стоило посетителям ощутить, что праздничное настроение все же к ним подкрадывается, они подтравливали себя и возвращались за столики. Многие из здешних завсегдатаев считали Новый год и связанные с ним традиции шумными утомительными глупостями – для них праздником было другое: успешное воплощение плана, удавшийся побег из тюрьмы, с блеском проведенное ограбление.

Мистер Блохх не разделял их мнения, к тому же Новый год был крайне важной частью в его запутанных схемах и паутинах событий. Парадоксально, но лишь из-за праздника он был сейчас именно в кафе «Злобб», а не где-либо еще.

Стараясь не привлекать к себе внимания, мистер Блохх направился к своему любимому столику, который стоял в дальнем от входа конце общего зала, – это место Хозяин придерживал именно для него в благодарность за некую неблаговидную услугу.

Стоило мистеру