Зимняя габенская трилогия - Владимир Торин

Собеседник будто не услышал:

– Представить страшно. То, что мы задумали…

Мистер Блохх приспустил шарф на шею и сделал глоток из чашки. Клиент поморщился, отметив почти полное отсутствие как подбородка, так и губ на выбеленном лице, которое отчего-то было покрыто свежими кровоподтеками.

– Хладнокровие, мистер Грей, – сказал консьерж преступного мира, поставив чашку на стол. – Все идет своим чередом: скоро все фигуры займут свои места на доске и все нужные мысли поселятся в определенной голове. Как мы и задумали…

– Мне кажется, разбросанных нами намеков недостаточно, – задумчиво проронил мистер Грей.

– Будет еще один, – уверил его мистер Блохх. – Самый главный. Те, что мы уже посеяли, прорастают – благодатная почва приняла их. Осталось лишь немного подождать – и тогда зерно идеи прорастет. Ждите, мистер Грей. Ждите и продолжайте следовать плану. И постарайтесь не выдать себя.

Мистер Грей кивнул.

– Все идет своим чередом… – добавил Блохх, и его голова затряслась, белая кожа будто бы начала усыхать, в уголках рта появились черные трещины, которые, ветвясь, поползли к гладким впалым щекам. – Все… идет… следовать… плану… кукольный театр сгорел… Шапиро нам не помешает…

– Что? – Мистер Грей ничего не понимал: его собеседника вдруг будто охватило какое-то помешательство.

– Нужно следовать плану… следовать… маятники…

– Какой еще кукольный театр? – нахмурившись, спросил Грей. – Что за Шапиро?

Мистер Блохх вздрогнул: «Откуда он узнал?»

Приступ прошел. Так же внезапно, как и начался.

– Вы о чем? – спросил консьерж преступного мира, вернув шарф на место.

– Вы сказали, что сгорел кукольный театр, – недоуменно пояснил Грей. – И упомянули какого-то Шапиро. Не припомню, чтобы это имя звучало прежде – в плане его не было.

Мистер Блохх застыл. Он не помнил, чтобы говорил это.

– Так, мысли вслух. Не обращайте внимания.

Мистер Грей поверил. Или сделал вид, что поверил.

– Мне пора, – сказал он, поднявшись. – Три часа до полуночи?

– Три часа до полуночи.

Не прибавив ни слова, мистер Грей направился к выходу. Блохх задумчиво глядел ему вслед.

«Что это было? Почему я сказал о кукольном театре? Почему упомянул этого треклятого Шапиро?»

Почувствовал странное недомогание, он отложил газету и потер виски – защитные очки сдавили голову. На миг консьерж преступного мира позабыл обо всех своих планах.

– Тише… тише… – Мистер Блохх сделал несколько глубоких вдохов – воздух едва проникал через шарф, и он снова его опустил.

«Кукольный театр… Шапиро… Как они пролезли? Как смогли выбраться из мыслей наружу?»

Достав из кармана куклу Человека-в-красном, он усадил ее на стол перед собой.

«Твой бывший хозяин… – думал мистер Блохх, глядя на марионетку. – Почему я вообще так отреагировал на представление этого кукольника? Дело ведь вовсе не в зависти. Что же тогда заставило меня преподать Шапиро урок?»

Консьерж преступного мира Габена был до крайности хладнокровным человеком, и эмоции, которые он испытал, его обеспокоили. Почему он вышел из себя? Зачем подкараулил Шапиро? Зачем сжег его театр и убил его кукол?

– Что произошло в Заплатном переулке на самом деле? – прошептал мистер Блохх, не сводя глаз с Человека-в-красном.

Кукла промолчала.

– Почему этот бездарь вдруг всплыл в разговоре с Греем? Почему он все еще не забыт, как устаревшая сплетня?

Этот дрянной, преисполненный высокомерия и фанаберии Шапиро! Как он вел спектакль, как он демонстрировал зрителю свое выдуманное великолепие, как наслаждался собой…

Манерник – что с него взять. Настоящий кукловод должен быть скрытником, и никак иначе: лучшее представление, лучшая постановка – та, которую нипочем не отличишь от реальной жизни. Нельзя выдавать зрителю движения пальцев, нельзя демонстрировать механизмы контроля и управления и ни за что, ни при каких обстоятельствах нельзя участвовать в своем представлении, иначе манипулятор и комбинатор станет всего лишь очередным актеришкой на деревянной сцене. А манерники – эти презренные ничтожества – занимаются тем, что день за днем выдают всем вокруг секреты ремесла. «Эй! Я ведь тоже тут! Глядите, как я отыгрываю! Правда, я тоже талантливый лицедей?! Ну же… ну! Еще ужимок? Больше кривляний?»

Жалкое зрелище. И хуже всего то, что некоторые из них убеждены в своем гении, они просто без ума от себя самих, от своей позы, своих движений.

Мистер Блохх считал, что гордыня – это худший из пороков, и при случае старался безжалостно наказывать тех, кто ей поддается. В этом и заключался его урок: если ты задираешь нос, кто-то непременно его оторвет. С Шапиро он поступил правильно и, несомненно, поступил бы так еще раз.

И все же… Почему произошедшее не отпускает его? Почему он все еще думает о Шапиро? Почему он…

Посетившее его вдруг осознание было мерзким, как мокрица за шиворотом: «Потому что я точно такой же? Потому что я вовсе не скрытник?»

Мистер Блохх заскрипел зубами. Это правда. Он не просто манерник, который принимает непосредственное участие в своих спектаклях, прикидываясь одной из кукол, он – ярчайший пример манерника. Да если задуматься, Шапиро со своими амбициями ему и в подметки не годится: все лица Блохха, все его роли… Он неизменно присутствует в гуще событий, он сам бродит по авансцене в шутовском колпаке, потрясая деревянным мечом!

«Это слабость… Это моя собственная спесь… моя манерность. Как же я ненавижу это… Как же я ненавижу… себя».

Все встало на свои места. По сути, он велел мистеру Паппи избить не Шапиро – он велел избить в его лице презираемого себя.

– Что смотришь, маленькая дрянь? – прорычал он и схватил куклу Человека-в-красном.

«Зачем я тебя забрал?» – подумал мистер Блохх. Он и правда не знал: это был сиюминутный порыв или за ним скрывалось нечто большее?

Глядя на куклу, он не мог не признать, что та сделана чрезвычайно искусно: костюмчик пошит умело и в нем болванчик похож на маленького человека, а деревянные детали выточены и прилажены по технике доктора кукольных наук Дапертутто – Гудвин и сам когда-то давно ее применял. Что там с шарнирами?

Мистер Блохх задрал штанинку Человека-в-красном.

– Пружинный метод Полетто, – пробормотал он, нахмурившись. – Медная проволока и крючки-восьмерки. Прямо как у моих чемоданных кукол.

Чем дольше мистер Блохх разглядывал марионетку, тем сильнее она ему не нравилась. Что-то с ней было не так. Такое ощущение, что…

– Я уже когда-то видел этого болванчика…

Он перевернул куклу и принялся разглядывать крепления нитей на крестовине-ваге, уделил внимание подвижному коромыслу для управления ногами деревянного актера – подумать только, он и сам крепит нити таким образом: с петлями для мизинца!

– Этого не может