Муртаг - Кристофер Паолини
Последовало задумчивое молчание, пока Увек теребил свой пояс, а Муртаг ближе подобрался ко сну, убаюканный тишиной их камер.
Затем Ургал заговорил снова: “Две луны назад Драумар пришли в мою хижину. Они сказали мне идти с ними. Я говорю нет. Они говорят да, поэтому мы сражаемся, человек-Муртаг. Но их было слишком много, и я был один. Нет, не совсем одна. Я говорю неправильно. Там была Рейвен. Она навещала меня каждый день, и я разговаривал с ней. Она слушала, и я давал ей семена. Двенадцать лет, Муртаг-ман, она приходила ко мне. Киску, я называю ее. Она пыталась помочь мне, напасть на Драумара. Увек издал глубокий, раскатистый звук, похожий на падение камня. “Но Драумар убил ее. Тот, Грив, он бросил камень в Киску, попал в нее. Это плохой поступок, человек-Муртаг. Ворон не любит ворон. Вороны приносят жизнь, удачу и вести издалека. Увек раскачивался на месте, и его рога постукивали по прутьям клетки. “ Драумары поймали меня, человек-Муртаг, как кролика в силки, и они привели меня сюда, и здесь я остаюсь, пока мечты гноят мою голову. Ургал почесал под подбородком. “Вот твоя история, Муртагман. Теперь ты знаешь, какой я глупый и как меня ловят. Хрмм. Было неправильно жить отдельно. Я не мог помочь кланам, а кланы не могли помочь мне. Он покачал головой. “Лучше найти способ быть рядом с теми, о ком мы заботимся, даже если не всегда легко вписываемся. Пчелы знают это. Волки знают это. Теперь я это знаю”.
* * *
Бэчел становилась все более и более нетерпеливой, и в результате ее методы становились все более жестокими.
Муртаг знал свои пределы, и он был на пределе. Его защита исчезла — по крайней мере, те, которые могли бы защитить его от физических повреждений, — и его тело ослабло, а разум затуманился. Временами казалось, что ведьма держит его сознание в контролирующих руках. В других случаях он все еще был в состоянии уклоняться от ее проникающих ментальных атак. Но часто он не мог сказать, свободен он или нет, и боялся, что его мысли больше не принадлежат ему.
Когда он стал неспособен реагировать так, как того хотела ведьма, она соткала бессловесную магию и исцелила его раны. Но не все, а лишь настолько, чтобы вернуть ему подобие сознания. Это была самая жестокая форма ухода, и он ненавидел ее фальшь едва ли не больше, чем сами пытки.
* * *
Каркнула ворона.
Была ночь. Поздно или рано, он не мог сказать. Камни под ним были холодными и к тому же влажными. Дыхание Увека было ровным по всему подземелью.
Муртаг уставился в темноту. Перед его глазами возникли световые узоры, радужная демонстрация хаотичного орнамента, оранжевых, красных и пульсирующих голубых тонов чистоты, редко встречающейся в природе.
Он не мог уснуть. Он попытался сочинить стихотворение, чтобы успокоить свой разум, но слова ускользали от него. Даже сама идея стихотворения ускользала от него. То, чему он не мог дать названия, он не мог описать, и все казалось безнадежным.
Снова каркнула ворона.
* * *
Двое культистов держали его, пока третий запихивал ему в рот жидкую кашу. Он поперхнулся и попытался выплюнуть ее, но они зажали ему нос, пока он не проглотил. Каша обжигала, как бренди.
* * *
Его глаза расширились, когда блестящий паук с черным телом пробежал по камням перед ним. Он вскрикнул и попытался оттолкнуться, но от боли его руки подкосились, и он упал на бок.
Паук исчез в трещине вдоль стены. Он уставился на узкую расщелину, убежденный, что в любой момент из нее высыплют еще десятки, нет, сотнипауков. Каждое прикосновение к своей одежде заставляло его чувствовать себя так, словно на его теле были насекомые. Однажды капля влаги упала с потолка и упала ему на затылок, и он принялся царапаться, словно хотел содрать с себя кожу.
Когда он наконец закрыл глаза, пауки заполнили его сны наяву. Пауки, как с черным, так и с белым телом, и ему показалось, что он слышит, как Насуада шепчет ему на ухо, убеждая его сдаться. Он посмотрел и увидел ее рядом с собой, но затем ее лицо растворилось в лице Гальбаторикса, и король улыбнулся в своей лисьей манере.
Муртаг закричал.
* * *
Находясь в предельной агонии, Муртаг почувствовал, как в его голове что-то щелкнуло, и его захлестнул поток эмоций. Даже в своем ошеломленном состоянии он распознал мысли Торна и уцепился за них, как утопающий цепляется за проплывающую ветку.
Образы внутреннего двора поплыли перед глазами Муртага; трудно было сказать, какая часть его самого находилась в подземелье под храмом, а какая — наверху, лежа на каменных плитах. Торн испытывал боль, равную его собственной, и каким-то образом сила их общих мучений преодолела удушающее сопротивление воргетанца и Дыхание.
От Торна пришло узнавание, облегчение и привязанность. Сожаление тоже, и замешательство, потому что все было как в тумане….
* * *
Еще дважды Муртаг видел Алину, стоящую у двери камеры. Женщина казалась все более обеспокоенной, и она заговорила с ним голосом, который звучал так, словно находился в конце огромного туннеля….
Она дала ему еды. Это все, что он помнил. Твердая пища, и он был рад съесть что-то еще, кроме помоев, которыми культисты заставляли его питаться. Но твердая или нет, еда все равно пригорала с ненавистным привкусом бренди.
* * *
Бэчел низко склонилась над Муртагом, ее искаженное, наполовину скрытое лицо позолотили яркие украшения в свете медной жаровни. Он чувствовал запах пота на ее коже и тепло ее дыхания.
— Ты будешь служить мне и через меня, Азлагур, ” прошептала она. “ Если я не могу добиться от тебя послушания