Муртаг - Кристофер Паолини

— Никогда, — сумел прохрипеть Муртаг.

Ни одно существо не предназначено для никогда. Даже Азлагур. Мы — создания перемен. Будь таким сейчас, Кингкиллер. Изменяйся. Стань!”

Ведьма подняла руки, и ее драконий облик усилился, пока не стало казаться, что он смотрит в глаза огромного огненного зверя. Она вскрикнула не своим голосом, и он почувствовал, как вокруг него закружились силы магии. Даун взмахнула рукой. Она швырнула флакон на пол, и его окутало липкое облако Дыхания. Затем ее когти впились в его разорванную плоть с новой яростью, и Муртаг закричал с такой яростью, что его голос сорвался, а горло наполнилось кровью.

Глазами Торна он увидел, как Грив с тяжелыми бровями взмахнул железной плетью, и дракон взревел с зеркальной мукой.

Подъем и спуск потеряли всякий смысл. Разум и логика покинули Муртага — и Торна тоже, — оставив только чувства, и то, что они чувствовали, было невыносимо.

То, что не могло продолжаться… не продолжалось.

Муртаг сломался. Он чувствовал это, он знал это, но в тот момент ему было все равно. Все, чего он хотел, это чтобы боль прекратилась. Он не мог присягнуть на верность Бэчелу, это было выше его сил, но он больше не мог продолжать сражаться.

Поэтому он остановился.

Он сдался, и его разум отступил от ужасов ситуации, и вокруг него образовалась странная оболочка пассивности, заглушающая его эмоции, притупляющая мысли. То, кем он был, уменьшалось до тех пор, пока почти не исчезло.

Он чувствовал исходящее от Бэчел чувство триумфа. Но ему было все равно. Это не имело значения.

Ничего из этого не помогло. Только то, что боль прекратилась.

И это произошло. Потому что Торн тоже сдался, и они вдвоем лежали на своих местах — прикованные цепями — и ждали, когда им скажут, что делать.

Муртаг неподвижно стоял перед троном Бахеля с высокой спинкой, усыпанным мехом. Наверху шорохи и приглушенное карканье спрятавшихся ворон эхом отражались от камней затененного потолка: постоянный аккомпанемент происходящему внизу.

Муртаг, не видя, смотрел, как культисты срывают с него одежду. Все его раны были обработаны; там, где Бэчел подвергала его своим пыткам, его кожа снова была гладкой и без шва.

Со своего возвышения ведьма наблюдала бесстрастным взглядом поверх края помятого медного кубка. Грив стоял рядом с ней с каменным лицом.

— Повернись, сын мой, — сказала она.

Он так и сделал.

Посреди комнаты сидел Торн, сложив крылья, высоко и напряженно опустив плечи. Никакие кандалы не сковывали его чешуйчатые конечности, но он не шевелился.

— Прекрати.

Муртаг стоял спиной к Бэчелу, не сводя глаз с бледных лучей солнечного света, пробивавшихся по краям далекого дверного проема. Мозаичный пол был холодным для его ног. Он вздрогнул, но это был рефлекс; никакая мысль не сопровождала это движение.

— На нем лежит самый неприглядный шрам, Грив.

— Истинно так, Говорящий.

“Интересно, должен ли я удалить с него этот порок? В конце концов, он должен стать нашим сияющим образцом. Наш безупречный чемпион. Наш царь царей”.

Губы Муртага дрогнули, но он не мог произнести ни слова.

— Как пожелаете, Спикер.

“Хм”. Вино плеснуло в кубок, когда ведьма сделала глоток. “Нет, я думаю, что нет. Ему полезно помнить, что он не лишен недостатков. И что он не всемогущ”.

— Очень мудро, миледи.

Конечности Торна задрожали, и из его горла вырвался еле слышный звук.

— А теперь повернись ко мне лицом, сын мой.

Он так и сделал.

Ведьма наклонилась вперед на своем сиденье. “ Ты такой, каким заслуживаешь быть, Кингкиллер. Никогда не забывай этого. Ненависть твоего отца клеймит тебя, и я не буду тем, кто возьмет на себя это бремя. По крайней мере, пока ты не заставишь себя принять Азлагура, меня и Драумаров как свою семью. Такими мы и есть, и мы любим тебя больше, чем ты думаешь. Затем она посмотрела на Грива. “ Проследи, чтобы он был в хорошей форме. В конце концов, он наш самый почитаемый сын.

На лице Грива отразилось неодобрение, но голос его оставался почтительным. — Как скажете, Оратор.

— Я верю.

Какое-то время Муртаг стоял полностью обнаженный. Его кожа казалась ему чужой, и он не знал, кто или что он такое. Глубоко внутри него возникло необъяснимое чувство горя.

Затем культисты принесли одежду, в которую можно было облачить его. Тонкие шерстяные брюки — красные с черным, сапоги для верховой езды из мягкой кожи, доходившие ему до колен, и тонкая нижняя рубашка, поверх которой была набитая куртка. Поверх него был накидка из архаичных чешуйчатых доспехов, металлическая бархатно-серая, а кончик каждой чешуи украшала врезанная золотая полоска, повторяющая форму чешуи. Вокруг его талии был затянут пояс с золотыми шипами, а на голову водрузили шлем, похожий на корону, какой, возможно, надевал в битве какой-нибудь давно забытый король.

“ Ну вот, ” сказала Бэчел, откидываясь на спинку сиденья. — Теперь ты выглядишь так, как тебе и положено.

Муртаг не ответил. Слова, казалось, не имели значения. Позади себя он слышал тяжелое дыхание Торна, пока они ждали команды ведьмы.

Глаза Бэчел были холодны, когда она изучала их — они были ее вассалами, она — их правительницей по материнской линии. Ее голос звенел от каменной решимости, которая заглушала тихие крики ворон над головой: “Время пришло. Мы не достигли ни конца конца, ни середины конца, но сейчас я говорю, что этот день знаменует начало конца. И это будет бедствием для всех, кто выступит против нас”.

* * *

Многие вещи, которые Бачел заставлял Муртага делать. Он делал, как ему говорили — вялый, не сопротивляющийся, его разум был приглушен, как будто связан кусками валяной шерсти. В тех немногих случаях, когда ему приходила в голову связная мысль, он задавался вопросом, была ли хоть часть из них реальной.

Ночи он проводил в камере под храмом. Ургал напротив него продолжал пытаться заговорить с ним, но ни одно из слов существа не укладывалось в голове Муртага. Они были не из Бакалавриата, и поэтому он их не помнил.

Дни он проводил, сидя справа от Бачела во внутреннем святилище храма — в то время как Грив сердито смотрел на него с другого конца зала — или же верхом рядом с ведьмой, когда она водила его по долине. Вечерами они пировали