Хозяйка запретной колыбели. Ненужные дети драконов - Лилия Тимолаева

— Они не ждали новый род.

— Нет.

— Колыбель сама считалась допустимым домом.

— Да.

— Тогда когда все поменялось?

Бастиан потянул к себе вторую часть папки.

— Вот это заняло у меня больше всего времени. Потому что никакого одного закона, который все перевернул, нет.

И это почему-то сразу показалось правдой. Слишком многое в жизни ломается не в один день.

— Показывайте.

Он разложил перед нами несколько листов.

— Первое изменение приняли уже после окончания войны родов. Когда основные споры между линиями прекратились.

— Что изменили?

— Родственникам разрешили подавать прошения о возвращении детей.

— Звучит разумно.

— И было разумно.

Он показал строку. До этого ребенок мог выйти из нейтрального дома только по решению его совета. После поправки род получил право сам начать процесс. Но права забрать без согласования все равно не было.

— Ладно, — сказала я. — Пока никого не хочется душить.

— Это хорошо.

— Не начинайте.

Он переложил следующий лист.

— Через несколько десятилетий добавили приоритет ближайшей родственной ветви.

— Зачем?

— В пояснении написано, что многие дети оставались в нейтральных домах, даже когда война давно закончилась и родственники были готовы их принять.

— То есть хотели вернуть детей семьям.

— Да.

Снова разумно.

— А право остаться?

— Сохранилось.

— Тогда дальше.

Следующая поправка касалась содержания нейтральных домов. Число детей росло. Средств не хватало. Корона ввела обязательную ежегодную проверку возможности семейного устройства.

— Тоже не выглядит преступлением, — сказала я.

— Потому что его нет.

— Пока.

— Евгения, вы опять ищете человека, на которого можно разозлиться.

Я хотела возразить. Не стала. Потому что искала. С Клеменсом было удобно спорить. С комиссией можно было ругаться.

За каждой поправкой стояла понятная забота: вернуть родственникам детей, которых раньше разлучила война. Сами по себе эти намерения не вызывали у меня возражений.

— Ладно, — сказала я. — Дальше.

Бастиан положил передо мной еще один лист. Эта редакция уже была намного ближе к нынешней. Нейтральный дом назывался временным местом защиты. Семейное устройство — предпочтительным результатом. Родственная линия получала преимущество перед неродственным домом.

— Вот здесь.

— Да.

— Когда появилось это слово? «Временное».

— В этой редакции.

— Почему?

Он открыл пояснение. Я прочитала сама. Комиссия считала, что долгое проживание в нейтральном доме мешает ребенку включиться в родовую жизнь. После нескольких случаев позднего Первого взлета вне семейных владений приняли рекомендацию заранее определять ребенку линию принадлежности. Я подняла голову.

— Тивен.

— В том числе поэтому вчерашнее имеет значение.

Вот оно. Не просто красивое доказательство, что дети любят друг друга. Конкретное основание одной из старых реформ. Первый взлет считали связанным с кровным родом. Значит, ребенка старались вернуть к его линии до того, как это случится.

— А дети смешанного происхождения?

— Им выбирали ведущую линию.

— Кто?

— Комиссия вместе с родами.

— А ребенок?

— В зависимости от возраста.

Я уже знала, что это означает. Чаще всего — не он.

— И постепенно род стал не одним из вариантов.

— А обязательной принадлежностью, — сказал Бастиан.

Мы сидели молча.

На столе лежали почти двести лет поправок. Одни ускоряли поиск родственников, другие сокращали ожидание, третьи обязывали заранее готовить ребенка к родовой жизни. Прочитанные по отдельности, они казались разумными. Собранные вместе — почти не оставляли места для отказа.

— А потом? — спросила я.

— Потом появились нормы по срокам устройства.

— Сколько?

— Сначала рекомендованные.

— Потом обязательные.

— Да.

— И последняя?

Он нашел лист. Я уже знала. Новый указ. Закрытие. Каждый воспитанник должен быть передан утвержденной семье. Колыбель после завершения маршрута прекращает существование в прежнем качестве.

— Все.

— Да.

Я посмотрела на первую страницу устава. Потом на последнюю. Между ними не было момента, когда защищенный нейтральный дом превратился в распределительный пункт. Он превращался понемногу. По одному правильному решению. По одной удобной формулировке. По одному исключению, которое становилось практикой.

Меня больше всего угнетало то, что многие изменения задумывались ради детей. Им хотели найти семьи, вернуть родственников, обеспечить помощь при Первом взлете. Постепенно каждый шаг превратился в требование, которое исполняли отдельно от остальных, и теперь перед нами лежал маршрут с готовыми датами.

Клеменс не прятал старые документы — сам велел их принести. Я спросила, видит ли он противоречие. Бастиан ответил, что не берется судить, пока мы не обсудили находки с ним самим.

Затем он открыл тонкую книгу с закладками: записи тех, кто составлял первый устав. Он успел прочитать часть и теперь хотел сверить их с основным текстом.

Бастиан подвинул книгу ко мне. Почерк переписчика был мельче, чем в уставе. Не протокол. Скорее собрание выдержек из заседаний старой комиссии. Я прочитала первую. Там говорилось о детях, рожденных между двумя родовыми линиями во время войны. Отец принадлежал одной стороне. Мать другой. После гибели родителей обе семьи могли объявить ребенка своим. Не из любви. Иногда из-за наследства. Иногда из-за редкой родовой особенности. Иногда просто потому, что отдать ребенка противнику означало признать его право.

— Господи, — пробормотала я.

Бастиан посмотрел вопросительно.

— Ничего.

Я продолжила. Были дети, которых забирали по нескольку раз. Одни родственники увозили. Другие возвращали силой. Корона пыталась вмешиваться. Но пока ребенок считался частью рода, спор о нем автоматически становился спором между родами. Тогда и придумали нейтральный дом. Не чтобы найти победителя. Чтобы на время убрать ребенка из самой борьбы. Я нашла фразу одного из составителей:

«Пока взрослые определяют, чья кровь имеет преимущество, ребенок не должен принадлежать никому из спорящих».

Я перечитала.

— Жестко.

— В следующем заседании формулировку смягчили.

— Правильно.

Следующий вариант звучал иначе. Ребенок не «не принадлежал никому». Он