Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
В партизанской партии Дениса, скоро ставшей народной, спали в очередь, учили бесследно закапывать трупы врага, а при больших силах его – рассыпаться в разные стороны, чтобы через день встретиться вновь в условленном месте. Дениса было не узнать: вместо ментика и кивера он днем и ночью был в казацком чекмене и лохматой шапке. А дрались партизаны так, что соотношение погибших было 4 казака против 150 французов. Это уже не выдумки Дениса – все давно подсчитано. Однажды партизаны наголову разбили корпус, состоявший из 1100 человек пехоты и 500 всадников. То были войска генерала Ожеро, который и сам был взят в плен партизанами Давыдова, Денисова и Сеславина. И лишь чудом под Малоярославцем ими не был захвачен и сам Наполеон. В тот день партизаны, смяв французов, кинулись брать артиллерийский парк, который считался крупной добычей, и не обратили внимания на кучку офицеров, которая уходила от них на лошадях. Давыдов напишет потом: «Казаки бросились частию на парк, а частию на Наполеона и конвой его. Если бы они знали, за кого они, так сказать, рукой хватились, то, конечно, не променяли бы добычу сию на одиннадцать орудий». Вот как дрались! Недаром Коленкур, французский генерал, возмущенный партизанами, этим «варварским способом ведения войны», напишет потом в мемуарах: «Ни потери, понесенные в бою, ни состояние кавалерии и ничто вообще не беспокоило Наполеона в такой мере, как это появление казаков в нашем тылу». Недаром и Бонапарт, в занятой еще Москве, не только запомнит имя Давыдова, но и на описании примет его размашисто напишет: «При задержании – расстрелять на месте»… Честь для русского офицера огромная! Что и говорить: из Москвы, по списку штаба неприятеля, вышло 110 тысяч французов, а уже к Березине их осталось только 45 тысяч. Такая вот арифметика русской драки!
(Из служебного формуляра Давыдова): «В действительных сражениях находился под Ляховым 28 октября, под Смоленском 29, под Красным 2 и 4 ноября, под Копысом 9 ноября, где разбил наголову депо французской армии, под Белыничами 14-го… За отличие награжден орденом Св. Георгия 4-го класса; занял отрядом г. Гродно 8 декабря, и награжден орденом Св. Владимира 3-й степени»…
Это перечисление боев только за три месяца. Кстати, именно тогда Давыдов, оглядывая однажды с седла колонну пленных, увидел, что один из них очень похож на русского. «Мы остановили его и спросили его, какой он нации? Он пал на колена и признался, что он бывший Фанагорийского полка гренадер и что уже три года служит во французской службе унтер-офицером. „Как! Ты – русский и проливаешь кровь своих братьев!“ – „Виноват! – было ответом его. – Умилосердитесь, помилуйте!“ Я послал, – пишет Давыдов, – собрать всех жителей, старых и молодых, баб и детей… Спросил: находят ли они виновным его? Все единогласно сказали, что он виноват. Тогда я спросил: какое наказание они определяют ему. Несколько человек сказали – засечь до смерти, человек десять – повесить, некоторые – расстрелять… Я велел подвинуться с ружьями и завязать глаза преступнику. Он успел сказать: „Господи! Прости мое прегрешение!“ Гусары выстрелили, и злодей пал мертвым»…
Так понимали патриотизм на Руси. Иначе понимали его французы. Однажды, например, Давыдов в толпе пленных увидел юного гвардейского барабанщика. Мальчика-француза звали Викентий, ему было 15 лет. «При виде его сердце мое облилось кровью; я вспомнил и дом родительский, и отца моего, когда он меня, почти таких же лет, поручал судьбе военной!» Словом, Денис оставил мальчишку при себе, дал ему казачий чекмень и фуражку, и, как пишет, «сквозь успехи и неудачи, чрез горы и долы» довез его до Парижа и из рук в руки передал престарелому отцу. Невероятно, но через два дня отец и сын пришли к Давыдову за аттестатом. «Довершите благодеяние, – взмолился отец мальчика, – дайте ему аттестат в том, что он находился при вас и поражал неприятеля». – «Но неприятели были ваши соотечественники! – изумился Денис. – Ты чрез это погубишь сына, его расстреляют!» – «Нынче другие времена, – ответил ему старик-француз, – по этому аттестату он загладит невольное служение хищнику престола и получит награждение». «Хищником престола» старик назвал свергнутого уже Наполеона. «Что ж, если это так, – ответил ему Давыдов, – жалка мне ваша Франция!» Аттестат (справку по-нашему) он, конечно, даст, и уже через неделю увидит у Викентия орден Лилии в петлице… Так-то вот!
Нет, сражений Давыдов не выигрывал, но два города, представьте, взял: Гродно (где «за стуком сабель, – писал он, – застучали стаканы и – город наш!»), и, вообразите себе – Дрезден. Оба взял без разрешения начальства. Когда, например, царю доложили, что Гродно взят кавалерийским отрядом полковника Давыдова, император, говорят, в первую минуту растерялся: «Что? Каким Давыдовым? А где же Корф?..» Генерал-адъютант барон Корф был любимцем царя, и по плану именно он должен был взять город. А за Дрезден, где Давыдов одолел гарнизон вдесятеро больший (между прочим, маршала Даву), где издевательски заставил французов выстроиться во фронт во всем параде, сделать «на караул» при барабанном бое и отдать русским честь, а сам (браво, браво, Денис!) лишь слегка приподнял шапку; так вот за Дрезден он не просто получил выговор – едва под суд не пошел. Город должен был взять генерал Винценгероде – «винцо в огороде», как звали немца бойцы Дениса. «Вы совершили государственное преступление, – орал он на Давыдова. – Развели в армии партизанщину!» К счастью, за Дениса заступится сам Кутузов, и император, скрепя сердце, заявит: «Что ж, победителей не судят»… Короче, после таких побед в европейских газетах и замелькает имя его рядом с диковинным званием «Черный Капитан». Французский академик Арно пошлет Давыдову посвященные ему же свои стихи. А Вальтер Скотт, тогда уже признанный классик, найдет где-то и повесит у себя его портрет…
(Из письма Вальтера Скотта – Денису Давыдову): «Вы едва ли можете себе представить, сколько сердец – и горячее всех сердце, пишущее Вам, – обращалось к вашим снежным бивакам с надеждой и тревогой… и
Ознакомительная версия. Доступно 19 из 94 стр.