Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин

Этот русский… «армянин»

Признаюсь, всю жизнь я мечтал подняться на третий этаж этого здания (Петербург, наб. Фонтанки, 20), туда, в ту прославленную комнату, где мальчишка Пушкин, вспрыгнув на стол, лег на него и, глядя через Фонтанку на мрачную громаду царского дворца, – Михайловского замка – отважно написал: «Тираны мира! трепещите!..» Тоже ведь – сумасшедший поступок! Ведь, ниже, на втором этаже, – и Пушкин, кажется, знал это – была личная молельня обер-прокурора Синода, министра просвещения Голицына, где под лампадой из красного стекла в виде сердца, которое жутко светилось в темноте, вместе с Голицыным, и как раз за искоренение «вольнодумства», часто молился сам Александр I. Вот эту комнату, это окно Пушкина, и хочется увидеть, хочется поймать тот ракурс, ту прямую взгляда поэта, уткнувшуюся в «одетый камнем» замок! Кроме того, я знаю – в этом доме, у братьев Тургеневых на третьем этаже собирался иногда и знаменитый «Арзамас», литературное общество, куда входили Пушкин, Батюшков, Вяземский, Жуковский и куда однажды привели боевого уже генерала Давыдова. Уж не Вяземский ли привел, с которым, к слову, они еще в Москве были влюблены в двух подружек-балерин, учениц Театрального училища, и который года за три до встречи на Фонтанке уже назвал Давыдова «российским Анакреоном под гусарским доломаном».

Вообще, с князем Петром Вяземским Денис был знаком в Москве еще до войны: они вместе входили в «дружескую артель» – в поэтический кружок. Вяземский жил тогда на Басманной, в доме Мордвинова (Москва, Новая Басманная, 27). И вот теперь, возможно вместе, Вяземский и Давыдов поднимались на третий этаж дома на Фонтанке, где собирался «Арзамас», где принимали в него 17-летнего Пушкина и где вступит в этот кружок и 32-летний Давыдов. Первому уже дали здесь кличку «Сверчок» – за непоседливость, а второго, Давыдова, окрещенного уже в Европе «Черным Капитаном», за черноту усов и бачек назовут «Армянином».

Некоторые исследователи утверждают, что Денис тут, на Фонтанке, и познакомился с юным еще Пушкиным. По другой версии, познакомились они в те же дни, но на квартире Блудова (Петербург, Невский пр-т, 80), где жил тогда Жуковский. Но важней, думаю, другое: лицеист Пушкин, пишут, как раз и собирался тогда, по примеру Давыдова, идти в гусары. При встрече Денис якобы сказал Пушкину, что по стихам давно уже любит его. «А я вас и того ранее», – с жаром выпалил тот. Пушкин, как младший по возрасту, будет еще лет десять на «вы» с Денисом, и даже признается, что как поэт весь «вышел» из него. Скажет, что именно Давыдов дал ему «почувствовать, что можно быть оригинальным», и научил «кручению стиха». Повинится как-то, что «украл» из стихов гусара два слова – «бешенство желанья»: «Я нравлюсь юной красоте // Бесстыдным бешенством желаний». И, краснея, добавит: «коли сочтете возражать – вымараю!..» А когда позже статью Дениса о партизанской войне отдадут цензору А. Михайловскому-Данилевскому, и вовсе расхохочется: «Это все равно, как если бы князя Потемкина послать к евнухам учиться обхождению с женщинами…»

«Арзамас» прикажет долго жить через год – в январе 1818-го. Но Давыдов и Пушкин будут дружить всю жизнь. Через несколько лет Пушкин, уже в Москве, позовет Давыдова в дом, где была тогда гостиница «Англия» и где с 1826 года он часто останавливался (Москва, Глинищевский пер., 6). Денис, – а он жил тогда в Гагаринском переулке (Москва, Гагаринский, 33) – ворвавшись к Пушкину, узнает: тот хочет, чтобы Давыдов послушал одну только что написанную им вещь. Повесть «Выстрел», где главным героем был, как и Денис, как раз гусар. Я не стал бы поминать эту встречу, если бы не реакция Давыдова на прочитанное. Ныне точно известно – когда Пушкин добрался до рассказа Сильвио о себе, когда прочел его слова: «Я привык первенствовать… В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии… Я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым», – так вот, когда Пушкин прочел это, Денис именно в этом месте вдруг радостно взорвался. «Не иначе, – крикнул он, не сдержавшись, – как наш Белорусский, гусарский!..» Не хотелось бы домысливать, но, думаю, Пушкин (вряд ли слышавший до того про «Белорусский, гусарский») не мог не рассмеяться на простодушную отзывчивость вояки. А скорее всего, хохотал так, «что кишки видно» – именно этими словами сказал однажды о смехе Пушкина художник Брюллов.

«Пушкина, – писал потом Денис Вяземскому, – возьми за бакенбард и поцелуй за меня в ланиту. Знаешь ли, что этот черт, может быть не думая, сказал… одно слово, которое необыкновенно польстило мое самолюбие? Он, хваля стихи мои, сказал, что в молодости своей от стихов моих стал писать свои круче и приноравливаться к оборотам моим, что потом вошло ему в привычку». А сам Пушкин напишет ему потом, уже на «ты»: «Я слушаю тебя и сердцем молодею». Но, с другой стороны, скажет как-то о Денисе: