Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
Давыдов к тому времени уже девять лет как был женат на голубоглазой Софье Чирковой, дочери генерала, владелице имения под Сызранью и винокуренного завода. До нее, если не брать в расчет ветрениц, встреченных на биваках, любительниц стихов «на ушко» и прочих «амореток», как говорили тогда, у него было два романа. Оба, увы, неудачные. Одна – юная балерина (ну какой гусар без балерины!), которую он, прославленный генерал, что ни вечер караулил все лето, а потом осень и зиму у дверей Театрального училища (Москва, Бол. Дмитровка, 8), ушла, когда случилась катастрофа: Дениса «по ошибке» (в армии было шесть Давыдовых) лишили генеральства и перевели в полковники. Аукнулись ему эполеты, помните? То был грандиозный скандал – то-то жужжали сплетники по салонам да приемным: петух, выскочка, подхалим. Потом разберутся, звание вернут, конечно, но честный вояка не только потеряет свою любовь, но и от обиды и стыда чуть не покончит с собой. Было, было…
А вторая любовь, изящная 17-летняя полька с пепельными волосами, Лизанька Золотницкая (порывистое, румяное, улыбчивое создание с чуть прищуренными серыми глазами), просто не дождется его. Он познакомится с ней в 1816-м, в Киеве, у Раевских и, после мазурки, экосеза и кадрили, без памяти влюбится в нее. Она еще скажет ему, запыхавшись после очередного танца и округлив глаза: «Вы знаете, мне говорили, будто партизаны носят бороды, и я представляла вас таким страшным…» Денис расхохочется, раздувая усы, и, не тратя времени, получив согласие на брак, понесется в столицу испросить у императора государственную аренду в связи с предстоящей женитьбой. Государь арендные бумаги на шесть тысяч рублей годовых подпишет легко! Но, вернувшись в Киев, счастливый жених узнает: за месяцы отлучки невеста его «отдаст свое чувство князю П. А. Голицыну» – бонвивану, картежнику и кутиле, кстати, изгнанному из гвардии за не вполне благовидные и какие-то скандальные дела. Откажется от слова Давыдову через отца – сказать прямо не хватит духа. Давыдов ответит ей быстро, гордо и в стихах: «Неужто думаете вы, // Что я слезами обливаюсь, // Как бешеный кричу увы // И от измены изменяюсь?..» А вот над прошением к императору об отказе от аренды в связи с расстроившейся свадьбой будет сопеть, наверное, долго. Противно ведь, что царь и присные окажутся посвящены в его личные дела. К счастью, император и на этот раз проявит великодушие к боевому генералу и аренду за ним оставит…
И вот теперь он, наконец, женат. С Соней Чирковой, голубоглазой блондинкой, дочерью генерала, его познакомила родная сестра Давыдова – Саша. Познакомила в доме Бегичевых на Мясницкой, где ныне редакция «АиФ» (Москва, Мясницкая, 42), а когда-то чуть ли не ежедневно бывали Грибоедов (он даже жил здесь одно время), Вяземский, В. Ф. Одоевский, композиторы Алябьев, фронтовой друг Давыдова, и Верстовский, который именно здесь исполнил впервые свой романс «Черная шаль». «Вот бы тебе такую», – шепнула Денису сестра, кивнув на Соню. «Да уж больно строга», – будто бы отшутился Денис. Но дух домовитости и покоя, которого он не знал уже много лет, от Сони действительно исходил. А кроме того, за ней давали приволжскую деревеньку Верхнюю Мазу (500 душ, не шутка) и винокуренный заводик в Оренбуржье. Словом, одному из друзей наш вояка тогда и написал: «Уведомляю, что 13-го вечером я принял звание мужа». Конечно, «звание» – как еще мог написать вечный солдат. Зато теперь, как сообщал Василий Львович Пушкин Вяземскому в Варшаву, Денис «разъезжает со своею молодою женою в четвероместной карете и, кажется, важен и счастлив». В первое еще их «гнездо» на Трубниковском (Москва, Трубниковский пер., 26), затем в сохранившийся дом в Большом Знаменском, а потом, в 1830–1831 годах, и в Дурновский переулок (Москва, Композиторская ул., 16), Соня внесет и крепкий достаток, и хозяйственность во всем. Ну любит магазины, модные лавки, ну не поехала бы за ним в Сибирь, если бы его, как брата-декабриста, сослали туда (был в семье про то разговор!). Но зато не мешает ему хоть и на тысячу рублей покупать книги: Мабли, Монтескьё, Руссо, Вольтер, Бентам, даже шотландский историк Робертсон. Не возражает против того, чтобы муж наконец-то «взял абшид» – ушел в отставку. Не перечит его визитам к друзьям: молодому гвардейскому офицеру и писателю Бестужеву-Марлинскому (Москва, Зубовская ул., 14), Баратынскому (Москва, Вознесенский пер., 6), к задушевному другу еще по партизанскому отряду, дерзкому в боях подполковнику Александру Алябьеву, а ныне – автору трогательных романсов (Москва, Мал. Козихинский, 11). И – грустному бражничанью у Пушкина, когда тот накануне свадьбы своей устроит «мальчишник» в нанятых пяти комнатах Хитрово, карачевского предводителя дворянства (Москва, Арбат, 53). В том доме сойдутся тогда Нащокин, Баратынский, Языков, И. Киреевский, брат поэта Левушка и композитор А. Варламов. Правда, Давыдовское присутствие на «мальчишнике» оспаривалось потом, ибо в это время он спешил на новую военную кампанию – в Польшу, но в письме Дениса Языкову нашли вдруг фразу: «Я пьяный на девичнике Пушкина говорил вам…» Значит, был? Но почему на «девичнике»?.. Загадки, тайны даже в изученной, казалось бы, вдоль и поперек пушкинской эпохе.
Впрочем, восстание в Польше, на которое спешил Давыдов, случилось, когда семья его (с няньками, мамками, воспитательницами и гувернантками) уже переехала в «квартиру с мебелями», в новый дом, который увы, не сохранился (Москва, Смоленский бул., 3). «Предписание», которое получил тут поэт, было привычным: явиться в распоряжение Главного штаба действующей армии. Но эта польская «кампания» станет последней в его послужном списке (ему уже до смерти надоело это «единственное упражнение: застегивать себе поутру и расстегивать к ночи крючки и пуговицы от глотки до пупа»). Хотя, забегая вперед, скажу: еще один воинский подвиг он успеет совершить. Увы, после смерти своей – что для таких, как
Ознакомительная версия. Доступно 19 из 94 стр.