Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
(Из письма Давыдова жене): «Повторяю как тебе, так и здесь всем, что это моя последняя кампания – даю тебе в том честное слово. Пора на покой: 15-я кампания не 15-й вальс или котильон! Пора! Пора на печку!..»
Вернувшись из Польши генерал-лейтенантом, – «наплечные кандалы генеральства» – он засунет мундир в сундук и примется за писание. К тому времени, в 1832-м, выйдет единственная при его жизни поэтическая книжка – «Стихотворения Дениса Давыдова»: 39 стихов после 29 лет работы. Набрали ее небрежно, напечатали на отвратительной бумаге – не мог сам проследить за всем, не было его в Москве. Но именно в этой книге, мистифицируя современников, он от третьего лица и напишет ту свою биографию. Обман откроется еще при жизни Давыдова, но он, враль наивный, до конца будет отрицать авторство. Мы тоже не будем настаивать, мы ведь помним слова Грибоедова, что все мужчины против Дениса – «сонливые меланхолики и не стоят выкурки из его трубки»… Ну, пококетничал в биографии слегка: «В лета щекотливой юности Давыдова малейшее осуждение глянца сапог, фабры усов, статей коня его бросало его руку на пистолеты или на рукоять его черкесской шашки. Время это далеко! Теперь мы ручаемся, что он ко многому уже равнодушен, особенно к стихам своим». Ну, хвастанул, что его стихи больше читают не седовласые вояки вроде него, а, напротив, молодежь. Да и разве не правда это? Разве он, «Черный Капитан», и через 200 лет не «собратствует» больше молодым романтикам, нежели нам – дедушкам уже?..
Давыдов пишет «Дневник партизанских действий», завершает крупную военно-теоретическую работу «Опыт о партизанах», кропает свои «Записки». Пишет так, что Белинский признаётся: Давыдов как прозаик «имеет полное право стоять наряду с лучшими прозаиками русской литературы». И пишет так много, что давыдоведам до сих пор не удалось составить полный список напечатанного им – он ведь многое даже не подписывал.
Кстати, читать записки Давыдова – удовольствие редкое. Вот где он пульсирующий, настоящий. Невозможно не смеяться, когда он рассказывает, как стрела казака-башкирца угодила не в нос – в носище французского подполковника. Чтобы вытащить ее, лекарь хотел распилить стрелу, но башкирец заорал: «Нет, нет, бачка, не дам резать стрелу! Я сам ее выну…» – «Как же ты вынешь?» – закричали зеваки вокруг. «Да возьму за один конец, и вырву!» – «А нос?» – «А нос?.. Да черт с ним, с носом!..» И невозможно не грустить, читая как умирал генерал Кульнев, друг Дениса, тот Кульнев, в кого за благородное обращение с противником сам шведский король Густав IV особым приказом запретил стрелять своим солдатам. Это ведь Кульнев начинал свои приказы со слов «Вставайте, я проснулся!», а заканчивал фразой – «Штыки горят!» Кульнев умрет от разорвавшегося ядра 20 июля 1812 года в сражении под Клястицами. Лишится сразу обеих ног и, истекая кровью, сорвет с шеи Георгиевский крест и бросит его окружившим товарищам: «Возьмите. Пусть неприятель, когда найдет труп мой, примет его за труп рядового солдата и не тщеславится убитием русского генерала…» Кульнев ведь нарочно ходил в шинели простого гусара из толстого солдатского сукна с гарусными снурками и оловянными пуговицами. Но дрался как никто. «Матушка Россия, – говорил он, – тем и хороша, что все-таки в каком-нибудь углу ее да дерутся…» Актуально звучит, не правда ли? И какие все-таки были размашистые люди!..
(Из заметок Дениса Давыдова): «Огромна наша мать Россия! Изобилие средств ее дорого уже стоит многим народам, посягавшим на ее честь и существование; но не знают они еще всех слоев лавы, покоящихся на дне ее… Еще Россия не подымалась во весь исполинский рост свой, и горе ее неприятелям, если она когда-нибудь подымется!..»
Тоже актуальные слова. Не просто слова поэта – пророчество генерала, если помнить о второй по счету Отечественной войне России.
«Звезда» последняя
Не Давыдова мы не знаем – мы себя не знаем. Есть, есть какой-то закон: таланты невольно, как планеты, притягивают к себе другие таланты. Растут бок о бок, как усыпанное плодами древо, хоть натуральное в садах, хоть генеалогическое. Разве мы помним, что двоюродными братьями «военной косточки» Давыдова были генералы Ермолов и Раевский? Разве не узнали только что про деда Ахматовой, который, кажется, был в родне с Давыдовыми? А если я скажу, что дальним родственником Дениса был также Иван Бунин, тоже, кстати, крупный поэт, и что Давыдов едва не породнился с Пушкиным и даже – трудно представить – с предками Блока? Это все правда. Да, Пушкин однажды сказал Давыдову, что сестра его, Ольга, давно и безответно влюблена в него. Но Пушкин не успел узнать, что, когда Давыдову стукнуло 50, когда он был уже женат и имел кучу детей, он как юнкер влюбится в девушку, которая не только окажется в родстве с Пушкиным но и будет к тому же двоюродной сестрой химика Бекетова, а значит, станет какой-то там прабабушкой Александра Блока. Ну не удивительно ли? Так и кажется, что поэты, эти избранные Богом люди, где-то там, в недрах геномов, в чреве столетий, в записанных не иначе как на небесах родословных все связаны меж собой. Да не просто историей и географией – родственной кровью, наследным словом…
В последнем своем доме на Пречистенке, 17, который Давыдов величал «пречистенским дворцом», он поселится с женой и уже шестью сыновьями в 1835-м. Официально дом купила Софья Николаевна – жена Давыдова, но сам он ринулся в эту авантюру (дом был слишком велик даже для его семьи), думаю, из-за скрытой сентиментальности: ведь он родился в двух шагах отсюда, в доме № 13. Это был его район, его колыбель, его «детская площадка».
Каменная глыба, двухэтажная крепость, действительно дворец с колоннами, полукруглым окном мансарды, с двумя флигелями по бокам, дом этот ныне «с иголочки» отреставрирован московскими бизнесменами. И, как водится, – ими же и занят. Попасть туда непросто – охранники-волкодавы еще на улице устроят вам форменный допрос. Я оказался в нем лишь благодаря тому, что снимал в то время телефильм о Давыдове к 200-летию его рождения. Широкая кованая лестница на второй этаж, парадный зал, уютное гнездо в мансарде – что еще нужно постаревшему в боях воину? Когда-то дом принадлежал Ивану Архарову, московскому обер-полицмейстеру и губернатору, который, сбегая с чугунной лестницы к самому порогу, встречал друзей и, говорят, в приступе радушия кричал: «Чем почтить мне дорогого гостя? Прикажи только, и я для тебя зажарю любую дочь мою!..» Так шутили тогда! Этот Архаров,