Золотой век. Голоса забытых квартир. Где и как жили писатели в Москве и Петербурге - Вячеслав Михайлович Недошивин
(Из письма Давыдова Вяземскому): «От меня так и брызжет стихами. Золотарёва как будто прорвала заглохший источник. Последние стихи сам скажу, что хороши… Уведомь, в кого ты влюблен? Я что-то не верю твоей зависти моей помолоделости; это отвод. Да и есть ли старость для поэта? Золотарёва все поставила вверх дном: и сердце забилось, и стихи явились, и теперь даже текут ручьи любви, как сказал Пушкин…»
Друзья его, тот же Вяземский, какие-то стихи его к ней не только напечатали вопреки запрету Дениса, но и отметили под ними – «Пенза». «Злодей! – написал Давыдов в спешном письме Вяземскому. – Что ты со мною делаешь? Зачем же выставлять „Пенза“ под моим „Вальсом“?.. Ты забыл, что я женат, что стихи писаны не жене… Что мне с вами делать?»
Любовь, повторяю, длилась почти три года. Оба мучились даже краткими разлуками, рвались друг к другу, ревновали, обижались, терзались и страдали. Он читал ей стихи, писал пылкие письма, дарил подарки, заваливал наиновейшими книгами. Но, увы, развязка последнего романа его окажется печальной. Давыдов не смог скрыть своих чувств, и тяжело оскорбленная жена вскоре скажет ему: она все знает, не надобны эти его поездки к Бекетовым, его «мальчишеские скачки», он может и вообще не возвращаться. «Жалеть не буду, проживу с детьми отлично, не беспокойся!..» Намекала, что имение – ее, пшеницей успешно торгует сама, а у него лишь поэтические бредни. В общем, то ли дрогнул гусар, то ли охладела любовь Золотарёвой (мы так и не узнаем этого), но девица собралась в конце концов замуж за отставного драгуна Мацнева, который, как оказалось, сватался к ней чуть ли не пять лет. Нет, не зря он всегда почему-то недолюбливал этих драгун!..
Денис попросит Женю вернуть письма, скажет, что у него теперь нет настоящего и будущего, а «осталось только прошлое, и все оно заключается в письмах, которые я писал вам в течение двух с половиной лет счастья». Золотарёва не удержит слез – разрыдается: одни письма и «будут освещать и согревать мою жизнь…» Он, кажется, тоже расплачется: «Пусть будет, как вы хотите»… Но стихи – стихи бросит писать навсегда…
Жена, кстати, и сыновья его и через 40 лет после смерти Давыдова будут скрывать от посторонних эту последнюю страсть поэта. А значит, и стихи к «звезде» скрывать… Как это похоже на судьбу жен всех когда-либо писавших и пишущих. Ревновали к строчкам мужей даже за гробом.
Настоящие, значит, были стихи – подлинные!..
«Моя жизнь – сражение!»
Alea jacta est – жребий брошен. Денис любил эти слова Цезаря. За закатной любовью наступил закат. Давыдов продал дом на Пречистенке, переехал жить в Верхнюю Мазу и через четыре года умер. Ведь предупреждал всех: он не живет – горит, «как свечка».
Сорок дней из-за распутицы, шесть недель не хоронила его Соня. Ровно столько – 40 дней! – полагалось не хоронить после смерти только царей. Такое вот совпадение! А я, узнав о Давыдове все что можно, не стал бы корить Соню – жену Дениса – за жалость к лошадям, которых она не погнала в паводок, за промедление с погребением.
Во-первых, она и сама казнила себя потом. Во-вторых, пережив поэта, она до смерти не позволяла никаких перемен в кабинете Дениса. Все сохранила: перья, листы неоконченных записок, письма, том «Современника», раскрытый на статье Давыдова «О партизанской войне» и, конечно, портрет Вальтера Скотта, того, кто и назвал Дениса «Черным Капитаном». А в-третьих, и это, возможно, главное – поторопись она с похоронами хоть на день, да хоть на час, не состоялось бы этой странной и поразительной «встречи», о которой я обещал рассказать. Почти мистической встречи «за гробом».
«Моя жизнь – сражение» – эта вольтеровская фраза, помните, была девизом Давыдова. У других были биография, жизнь, смерть, а у него, как у любого поэта, – судьба. Словно какая-то сила вела его, не позволяя уклониться ни от чего. И когда Россия будет праздновать 25-летие победы над Наполеоном, именно он, Давыдов, вспомнит о герое этой победы, князе Багратионе. Да не просто вспомнит – успеет «подать» записку председателю Госсовета, в которой будет настаивать на перезахоронении Багратиона на Бородинском поле – тот был погребен в старенькой часовне в Симах, Владимирской губернии. На согласование, на волокиту и получение высочайшего соизволения уйдет почти год – как раз последний год Давыдова. Но он – кто бы сомневался – опять победит! Царь не только согласится с его идеей, но и издаст специальный Указ: прах Багратиона перенести и поручить сделать это, даже возглавить почетный конвой, генерал-лейтенанту и кавалеру Денису Давыдову. И он, будьте покойны, возглавил бы, довел бы дело до конца, въехал бы во главе конвоя в Москву, а потом и довез бы гроб командира до Бородина, если бы… Если бы 22 апреля 1839 года в семь утра не скончался неожиданно в Верхней Мазе – посреди распутицы и российских грязей…
Давыдов называл себя «гомеопатической частицей» армии. А реально стал частью событий огромных, воистину исторических. Когда через шесть недель тело «Черного Капитана» привезут наконец в Москву, то ровно в этот же день первопрестольная под звон колоколов будет – вы только вообразите! – встречать и траурный кортеж – гроб Багратиона, катафалк, покрытый боевыми знаменами и усыпанный цветами. Говорят, два генерал-лейтенанта, великий полководец и великий поэт, на каком уж перекрестке Москвы – не знаю, но – пусть и в гробах – встретились-таки!.. В последний раз встретились.
Так было угодно небесам. Они должны были встретиться на земле. Прежде чем стать самой землей.
От дома к дому
(все адреса Д. В. Давыдова в Москве и Санкт-Петербурге)
Москва:
1780-е годы – Неопалимовский, 1-й пер., 5 (не сохр.);
1780–1790е годы – Пречистенка ул., 13/7 (не сохр.);
1819 год – Лёвшинский Мал. пер., 7 (не сохр.);
1826 год – Арбат, 25/36 (не сохр.);
1826 год – Гагаринский пер., 33/5/2 (не сохр.);
1826–1830 годы – Знаменский Бол. пер., 17 (сохр.);
1829–1830 годы – Сивцев Вражек, пер., 15/25 (не сохр.).
1830–1831 годы – Карманицкий пер., 5 (не