Психоанализ: на любителя. Вводный курс в историю и теорию психоанализа - Мария Чершинцева

В свете этой теории Лакан меняет взгляд на структуру психики, вводя математическую модель Борромеева узла: три регистра психики (Реальное, Воображаемое и Символическое) сцеплены между собой так, что функционируют одновременно. Отчасти эти регистры соотносимы с фрейдовской структурой: Я – Воображаемое; Сверх-Я – Символическое; Оно – Реальное.

Важнейший концепт теории Лакана – фигура отца (в его формулировке – «Имя Отца», речь об отце фантазматическом), который должен гармонично присутствовать в психической жизни. Говоря психоаналитически, образ отца должен быть удачно интроецирован, встроен в психику. Фантазматическим отцом для Лакана мог быть и сам Фрейд, к исходным теориям которого Лакан постоянно возвращался, называя себя «фрейдистом». А мы с вами уже знаем, что поклонение отцу одновременно имеет и противоположную сторону. В классической психоаналитической теории в лечении воплощением закона отца являются правила анализа или терапии, кадр, сеттинг. То есть непредсказуемость и текучесть процесса свободных ассоциаций ограничивается строгими правилами проведения сеанса. Именно так достигается равновесие, позволяющее исследовать глубины психики, защищая ее. Здесь подойдет метафора дайвинга, когда вы должны соблюдать все правила, чтобы опускаться на глубину и подниматься на поверхность. Кадр, закон, касается и клиента/пациента, и терапевта/аналитика, так же как в семье отец ограничивает полную власть матери над ребенком, создавая пространство для свободного развития последнего. И именно в психоаналитический кадр Лакан вносит радикальные изменения, делая его непредсказуемо подвижным: сеанс может быть короче, длиннее, он заканчивается тогда, когда аналитик решает, что найдено нечто ценное.

Можно подумать, что здесь мы сталкиваемся с самым большим парадоксом в теории Лакана, ставящего на пьедестал Отца и при этом разрушающего его воплощение в психоаналитическом лечении. Но, поразмыслив, мы найдем здесь следы того самого эдипова конфликта, в котором «сын» атакует «отца», до этого так горячо любимого, причем атакует в очень замаскированном виде, будто говоря: «только я могу понять слова отца, этот отец – только для меня».

Игра в катушку по-другому (Дональд Вудс Винникотт)

Сорок лет Винникотт прослужил в лондонской детской больнице, работая с детьми и их семьями. Именно этот базовый опыт принципиально повлиял на все его психоаналитические открытия. Винникотт занимает особое место в истории психоанализа не только в связи со значимостью его теорий, но, возможно, из-за особенно бережного, гуманного отношения к предмету его исследования – человеческой, детской психике. Он предпочитал психоаналитическую практику политическим акциям в среде коллег и остался в группе независимых психоаналитиков во время раскола Британского психоаналитического общества на группы Мелани Кляйн (у которой он учился) и Анны Фрейд.

Наблюдая за детьми, Винникотт сделал одно из центральных своих открытий: существование «переходного пространства» между внутренней реальностью и внешней (он предпочитал разделять понятия «психической реальности» как некой картины мира в психике и «внутренней реальности», как отделяющей внутреннее от внешнего). Для ребенка переход от внутреннего к внешнему не так-то прост, вот почему на время он спасается от слишком быстрого столкновения с реальностью в переходном пространстве – пространстве фантазии и игры. Это период, когда вместо постоянного присутствия матери ребенок может успокоить себя игрой или сном с любимой игрушкой («переходным объектом»), или то время, когда место игрушек занимают воображаемые друзья. Переходное пространство отчасти обнаруживает себя в художественном творчестве, будто возвращающем нас в этот период сказки. Нехватка опыта переходности может плохо сказаться на символическом потенциале психики, оставив ее травмированной, механистичной, с пустотами и проч. За тем, чтобы этого не произошло, должно внимательно следить окружение ребенка.

Вы можете подумать: и опять вся нагрузка ложится на мать, которая просто не может быть идеальной, чтобы сделать все абсолютно правильно! Так и есть, и Винникотт вводит здесь термин «достаточно хорошая мать», которая ни в коем случае не должна быть идеальной, чтобы не травмировать этим стремлением к идеальности своего ребенка. Ни мать, ни отец, ни окружающие родственники не должны быть идеальными (вы только представьте эту картину абсолютно идеальной семьи – она ведь выглядит по-настоящему жуткой), а лишь достаточно внимательными, достаточно заботливыми, достаточно добрыми, достаточно строгими – в меру. Ребенку очень важен живой опыт отношений со своими родителями, которые не всегда справляются «на отлично», а могут ошибаться, уставать, злиться, но дальше – договариваться, прощать друг друга и продолжать любить. Что говорить о середине ХХ века – и сейчас эти мысли Винникотта выглядят прорывом и порой воспринимаются родителями, замученными тренингами личностного роста, как глубокий инсайт.

Что же питает психику ребенка лучше любой идеальности? Любовь, доверие с правом на ошибку и – главное – игра. Если в детстве мы не научаемся играть, в дальнейшем нам довольно сложно найти и поддерживать удовольствие в жизни, радость в отношениях с другими, любопытство в профессии и т. д. Игра является процессом, постепенно готовящим нас к реальности с ее возможным травматизмом, смягчая опыт неудач и разочарований. В игре могут быть проявлены и трансформированы ранние травмы, для которых другого выхода из бессознательного может не быть. Здесь уместно вспомнить «игру с катушкой» у Фрейда и вновь задаться вопросом: что же там происходит? Повторяя, ребенок выводит на игровую сцену какой-то свой травматизм (в случае с катушкой – он управляет своим переходным объектом, и этот контроль его успокаивает), связанный с непредсказуемостью окружения, реальности. Если пофантазировать, что мог бы здесь сделать Винникотт? Возможно, он предложил бы ребенку свою методику «игры в каракули», когда на листе бумаги дети рисовали на сеансе что угодно, а Винникотт в нужный момент добавлял одну новую линию, уводящую от инерционного повтора рисунка. Когда в игре что-то меняется (всего одна линия, очень деликатно и вместе с ребенком), психика ребенка может воспринять это новое, подстроиться и получить удовольствие от неожиданного поворота, чего-то неизвестного. Это может стать целым приключением. Так Винникотт показал благотворное, развивающее влияние игры – не только на детей, для взрослых это тоже актуально, и на психоаналитическом сеансе такой новой «линией» может стать фраза терапевта/аналитика. Не все мы, к сожалению, помним, что значит играть. Не у всех здесь остался приятный опыт. Однако психоанализ помогает произойти изменениям и на этом, микроскопическом уровне, чтобы дальше этот маленький опыт (всего одна фраза) повлиял на большие жизненные процессы.

О многих и многих еще психоаналитиках времени Фрейда и после него, вплоть до сегодняшнего дня, можно было бы рассказать – у вас есть возможность начать это путешествие-исследование самостоятельно. Какие-то школы дружат между собой, другие – враждуют. Сегодня все чаще в кругу психоаналитиков возникает аллегория Вавилонского столпотворения, чтобы проиллюстрировать сложившуюся за более чем столетие ситуацию. Поэтому вопрос, доставляет ли разнообразие удовольствие, приходится пока оставить открытым.

Маргарет Малер, Франсуаза Дольто, Пьера Оланье внесли глубокий вклад в детский и подростковый психоанализ. Дидье Анзье ввел понятие «Я-кожа», также имеющее отношение к самым