Мне не больно. Как помочь себе жить дальше после ПТСР и психологических травм и начать доверять жизни - Серебрякова Полина

Вспомните, как вы вздрагиваете, когда кто-то рядом падает. Как ваше тело напрягается, когда вы видите драку. Как сердце колотится, когда смотрите триллер. Наша нервная система «зеркалит» происходящее с другими, особенно с близкими, или если происходящее слишком жестоко, или вы беспомощны и не можете вмешаться.

Кто в зоне риска

• Дети, наблюдающие домашнее насилие. Они видят, как один родитель избивает другого, и не могут защитить.

• Очевидцы катастроф, терактов, убийств. Человек может случайно оказаться рядом и увидеть то, что не должен был.

• Спасатели, пожарные, полицейские, врачи. Их работа – смотреть в лицо чужой боли и смерти. Многие представители этих профессий прямо говорят о том, что к этому невозможно привыкнуть.

• Дети, ставшие свидетелями травли (буллинга). Даже если травят не их, а одноклассника, атмосфера страха и жестокости травмирует.

• Те, кто потерял близких при трагических обстоятельствах. Например, человек не видел смерти родных, но знает подробности, которые невозможно забыть.

Травма свидетеля часто не так очевидна, как прямая травма. Она может проявляться в тревоге, ночных кошмарах, гиперконтроле или – как в моем случае – в навязчивом интересе к теме насилия.

Травма свидетеля – не «просто увидеть». Это быть рядом с насилием и не иметь возможности его остановить. Это чувство ужаса и беспомощности, которое остается в психике. И если с ней не работать, она может перерасти в ПТСР, депрессию, тревожные расстройства.

Я помню, как в подростковом возрасте мы отдыхали в деревне с троюродной сестрой. Однажды она поругалась с отцом. Мы с сестрой спали вместе на надувном матрасе на полу. Сначала они ругались, а потом он схватил ремень и начал со всех сил лупить ее прямо при мне. Я уже плохо помню, но, по-моему, по мне тоже прилетело пару раз. Но больше всего я запомнила – как перекрытия матраса лопались от каждого удара с оглушительным треском. И это было не просто страшно.

Мне еще было очень жалко сестру, но я не знала, как ее поддержать, – просто застыла и молчала. Я ненавидела ее отца потом всю жизнь и вспоминала этот момент, жалея, что не была достаточно сильной, чтобы избить его в ответ. Мне казалось, что сестре очень стыдно из-за того, что я видела, как ее унижали и били. И этот стыд передавался мне.

Особенно страшно, когда свидетелями становятся дети. Ребенок, который видит, как бьют или насилуют его мать. Ребенок, который смотрит, как отец гоняется за матерью с топором. Он не может убежать, не может ничего изменить. Человек, который должен защищать, становится источником смертельной угрозы. Тот, кого ребенок любит больше всего, превращается в жертву на его глазах. В этот момент ребенок теряет все сразу: безопасность, доверие, веру в справедливость мира. Такие дети вырастают с глубинным чувством, что мир опасен, а они беспомощны, что любовь и боль могут существовать одновременно.

Ребенок, который постоянно спасает маму, перестает быть ребенком, становится родителем для своего родителя и привыкает к роли спасателя. Он не учится быть слабым, просить о помощи, получать заботу. Формируется глубинное убеждение: «Я нужен, только когда кому-то помогаю». Это называется парентификация – когда ребенок и родитель меняются ролями.

В норме мама должна защищать и утешать ребенка, а не ребенок маму.

Ребенок матери-жертвы не может позволить себе слабость – надо быть сильным для мамы. Во взрослой жизни человек выбирает партнеров, которых нужно спасать, берет на себя чужую ответственность, не может сказать «нет», не умеет получать заботу, сталкивается с хроническим напряжением от гиперответственности.

Очень часто травма свидетеля идет рука об руку с виной выжившего. Человек видел, как страдали или гибли другие, но сам остался невредим. И его мучают вопросы: «Почему я, а не они?», «Чем я лучше?», «Я должен был помочь, но не смог». Десятки раз я слышала от своих клиенток и клиентов, как винят себя за то, что их мать бил отец. Чувствительные люди, когда видят насилие, не только пугаются. Они впитывают чувства жертвы – боль, страх, стыд, вину. Их зеркальные нейроны работают так активно, что грань между «я» и «другой» стирается. Это делает их более эмпатичными, но и более уязвимыми. Они получают двойную травму: свою и чужую. Феномен вины выжившего мы подробно разберем в главе 4.

Такие вещи вспоминать больно, тяжело и стыдно. Некоторые клиенты рассказывают мне о том, что было в их детстве, на первой же встрече, другие – через год. Не просто так многие не любят «мусолить детство» в терапии и любой ценой хотят этого избежать, выбирая сомнительные методы с эффектом «волшебной таблетки», якобы исцеляющие за раз.

Рассказы чаще всего событийны. Человек описывает ужасы, от которых волосы дыбом, словно анекдот. Он либо смеется, либо эмоции полностью отсутствуют. Так работают психологические защитные механизмы. Эмоции вытеснены, память отделена от чувств, человек рассказывает о прошлом так, будто это случилось не с ним, а с кем-то другим. Это способ психики не соприкасаться с болью. Я сама на третьем году терапии вдруг осознала, что каждый раз, когда упоминала что-то о своем детстве, старалась уйти как можно скорее от этой темы. Психолог все время задавала вопрос: «Полина, что вы чувствуете, говоря об этом?» Первый год я отвечала «ничего». На втором году – «ну неприятно, плохо, грустно», «злюсь» или «это обидно и несправедливо». Только потом мой эмоциональный диапазон вырос настолько, что я смогла проживать и описывать сложные эмоциональные состояния, например: «Это одновременно очень страшно, и внутри поднимается ненависть, но подступают слезы, вместе с тем и очень обидно за себя, больно и печально осознавать, что такое со мной было».

Однажды я вдруг поняла, что не просто помню, что было, а могу представить, что я действительно чувствовала, когда была маленькой. Ведь все мои первые воспоминания о собственной жизни – это драки матери с пьяным отцом в коридоре. Мать делала так, что драка переносилась ко мне в комнату. Она врывалась и кричала: «Не притворяйся, что спишь!», «Смотри, какой у тебя папаша!». С утра отец куда-то уезжал. А она подходила ко мне и говорила: «Мы с отцом разведемся, выбирай, с кем ты останешься –