Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

мировоззрение, в котором я чувствую себя с тобой настолько заодно, — не впадая при этом в филистерскую тупость «просвещенного» неверия. Но я боюсь, что не проживу достаточно долго, чтобы довести ее до конца. Поэтому я посылаю тебе то, что смог сделать до сих пор, хотя содержание может заинтересовать тебя лишь в очень немногих местах (ведь речь идет о специальной литературе, которая для человека другой профессии неизбежно будет скучной).

В том, что я хочу посвятить тебе эту книгу, в особенности выразили себя два чувства, которые действительно глубоко во мне укоренены. Когда я задумываюсь о жизни в целом и оглядываюсь на людей, с которыми мы общаемся, на моих коллег, с которыми я обмениваюсь научными идеями, то всегда ясно сознаю, что все мое существо укоренено у вас, в Ольденбурге, и это чувство дарит мне покой, придает мне уверенность и даже гордость перед лицом других. То, что у меня есть вы и Гертруда, — сча-стье, выпадающее лишь немногим и уменьшающее масштаб того несчастья, что моя болезнь испортила мне «внешнюю» жизнь и успех.

К этому добавляется, дорогой папа, что в основных своих воззрениях, как только сопоставляю их с воззрениями даже дружественных мне людей, я ощущаю глубочайшее внутреннее родство с тобой; пусть даже формулировки и жизненные воплощения у нас, естественно, различаются — ведь мы принадлежим к разным поколениям. <..> Я думаю, что если бы ты оказался в моей ситуации и моей судьбе, ты писал бы и думал, и понимал науку примерно так же, как я; и наоборот — что я в жизненной деятельности обладал бы той же, что и ты, установкой на порядочность, готовность помочь и деловую надежность. Я прошу тебя не улыбаться. Я чувствую в этом основной характер всей нашей семьи и горжусь принадлежностью к ней.

Так что прошу тебя, дорогой папа, от всего сердца принять это посвящение. Оно значит для меня больше, чем вся радость, которую я мог бы доставить тебе каким-либо внешним успехом.

Сердечно твой Калли

Университетской психиатрической клинике Карл Ясперс был обязан своим положением «ангажированного наблюдателя», который не поглощен постоянно работой отделения и располагает достаточным временем, чтобы заниматься отдельными пациентами и читать книги. Так он смог написать свою «Общую психопатологию» и благодаря удачному стечению обстоятельств продолжать работу при философском факультете, будучи приват-доцентом по психологии. Поэтому после смены факультета Ясперс выразил благодарность своему прежнему шефу Францу Нисслю: «Без той свободы, которую Вы мне предоставили, и без средств клиники, в которой Вы позволили мне работать, я вряд ли смог бы выйти на удовлетворительную научную траекторию». Ясперс особо подчеркивает, что поддержка «понимающего» психопатолога со стороны ориентированного на биологическую науку психиатра вовсе не была чем-то само собой разумеющимся: «За то, что Вы позволили мне без помех следовать путем моего научного развития, я должен быть Вам особенно благодарен, поскольку в первые годы Вы делали это вопреки очевидному неприятию моих научных устремлений».

Спустя три четверти года, когда на волне первоначального военного воодушевления повсюду началась мобилизация, Ясперс вновь пишет Францу Нисслю — на сей раз с просьбой о понимании, почему он сам не может восполнить образовавшуюся в клинике брешь и остается у родителей, к которым уехал после окончания семестра. Без сомнения, положение аутсайдера, которому заболевание легких не позволяет брать на себя физически утомительные обязанности, было привилегией, дававшей Ясперсу возможность без помех продолжать занятия философией. Выраженная им надежда на скорое окончание войны, которое позволит рассказать Нисслю о новых путях познания, с сегодняшней точки зрения выглядит как характерная иллюзия того времени. Война унесла жизни миллионов молодых мужчин в Европе и отняла драгоценные годы у тех, кто ее пережил.

Когда впоследствии Ясперс колебался, содействовать ли хабилитации одного неокантианца — ученика Вильгельма Виндельбанда и Эмиля Ласка в Гейдельберге, — Генрих Риккерт, чувствовавший себя ответственным за судьбу Ойгена Херригеля[16], с гневом писал ему: «Он был среди тех, кому мы обязаны тем, что смогли в это время спокойно заниматься наукой. Так, например, Вы именно тогда написали книгу, благодаря которой стали профессором». «Психология мировоззрений», выросшая из лекционного курса военных лет, включит в понятие «пограничной ситуации» и опыт смерти. С ее угрожающей близостью Ясперсу приходилось ежедневно бороться совершенно иным образом — даже если его особые обстоятельства даровали ему привилегию не участвовать в убийственной войне и располагать в Гейдельберге досугом, позволившим ему выразить для своего поколения эту зловещую ситуацию, — утрату всех внутренних ориентиров и внешних опор.

Ольденбург, 8 августа 1914

Многоуважаемый господин профессор!

В эту военную пору я вновь, как уже не раз, cо всей остротой ощущаю свою непригодность к практической деятельности. Мне хотелось, по крайней мере, дать Вам знать, где я нахожусь. Однако я не предлагаю Вам своих услуг в клинике, поскольку по опыту знаю, что как рабочая сила я практически вовсе не гожусь, и осведомлен господином Грyле, что работа клиники в военное время обеспечена достаточным числом врачей. Так что еще в ту пору, когда война лишь надвигалась, я уехал на каникулы к родителям.

Сейчас неуместно думать о чем-либо ином. Иначе я как-нибудь в Гейдельберге рассказал бы Вам в конце семестра, над чем в науч<ном> отношении работал и какие планы у меня родились. Но теперь я это отложу до окончания войны.

Преданнейше приветствую Вас,

Карл Ясперс

Какое именно «потрясение» затронуло отношения отца и сына, из следующего письма не явствует. Возможно, проблема была связана с тем, что Карлу Ясперсу приходилось переживать свою зависимость: он не мог самостоятельно зарабатывать, даже будучи академическим ученым, т. е. был вынужден полагаться на родителей, которые его «содержали». К тому же он, полностью освобожденный даже от призывного освидетельствования, был непригоден к военной службе.

В начале второго года войны, когда младший брат как летчик-истребитель постоянно подвергается смертельной опасности, Ясперс ведет существование кабинетного ученого. В этой ситуации он может оправдывать лишь то, что еще не обрело зримой формы, а живет в нем как вера в свое призвание к жизни философа — вера, помогающая вопреки сопротивлению тела и времени выработать держащий на плаву энтузиазм. В эпоху смертельной брани Ясперс отстаивает право посвятить всю страсть внутренней жизни, которая в пограничной ситуации болезни дана ему как единственный вызов.

Это в лучшем смысле странное письмо, которое неявным образом ставит героическую борьбу за свободу индивида рядом с той борьбой, которую