Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс
Гейдельберг, 29 сентября 1915
Дорогой папа!
От всей души поздравляю тебя с днем рождения! Радости отпраздновать его вместе с Энно нас, правда, лишили теперь бои на западе. Надеюсь, все будет хорошо, и к празднованию твоего следующего дня рождения воцарится мир.
Большое спасибо за твое письмо. Вы за это время наверное узнали, что меня полностью освободили от призыва.
Еще я, дорогой папа, много думал про наше недавнее потрясение. Сколь бы больно мне ни было видеть тебя после этого измученным — измученным из-за меня, — я все же не могу желать, чтобы этого не случилось, даже если поводом стала случайность и моя несдержанность. У меня такое ощущение, будто в ледяной закрытости, в изолирующей гордой замкнутости на себе, в которой мы, люди, сегодня живем, между нами на мгновение приоткрылось нечто зияющее.
Для меня бесконечно много значат те единственные по сути отношения, которые должны быть между сыном и отцом. Я никогда не смогу занять по отношению к тебе ту позицию приветливого безразличия в сочетании с фактическим безоговорочным обособлением собственной жизни и существа, к которой приходит большинство детей, — пусть даже с нежной любовью к своим родителям, но все же <..> с оттенком легкого пренебрежения к ним. Наша душевная связь кажется мне столь неповторимо серьезной, столь вневременно значимой, что я всегда причислял ее к числу важнейших вещей в своей жизни, хотя и не мог выразить это иначе, чем во внешних жестах. Как если бы мы не могли толком ни говорить, ни действовать. Но ты повсюду сопровождаешь меня, как и живая память о прошедших десятилетиях. Мир и люди мне чужды, несмотря на чрезвычайный интерес, который я к ним испытываю. Та бесконечная любовь и безудержная самоотдача, которые так таинственно и неповторимо проявляют лишь мать и жена по отношению к мужчине, между отцом и сыном невозможны и нежелательны; но зато их тянет к дружбе самостоятельных существ, не имеющей себе подобной больше ни у кого в мире. Меня издавна и неослабно сопровождает сознание защищенности рядом с вами, в традиции нашей семьи, почти осязаемое ощущение всей той заботы и любви, которые я получал, гордость за тебя, то направление, которое ты задал нам воспитанием (свобода, честность, обязанность чего-то достичь), а также сознание внутренней борьбы, которую я вел с тобой за свою эмоциональную самостоятельность — вел молча, как подобает всякому сыну, для которого действительно важны и он сам, и его отец. Без такой борьбы нет дружбы — только подчинение или отстранение (которое по отношению к стареющему отцу легко принимает тот самый ужасающий меня «мягкий» характер).
Мое особое существование все еще пребывает в становлении и приняло характер столь отличный от того, чего ты как отец мог бы когда-либо сознательно желать. Именно потому, что в моей жизни многое для тебя расходится с твоими осознанными взглядами, наша дружба труднее, я кажусь тебе более чужим и часто представлялся тебе чудны´м, эксцентричным, несдержанным. Никто по-настоящему не знает самого себя. Каким я кажусь себе, я хотел бы сказать тебе в нескольких фразах.
Будучи неспособен самостоятельно создать материальный фундамент существования, я имел лишь одну возможность — если хотел жить: наподобие того, как, хорошо упершись, висеть над пропастью и развивать собственное, а не общее призвание. Все жизненные проблемы выступали и выступают для меня в ином обличии по сравнению с проблемами здоровых людей: давление обычных внешних оценок и требований, опасность пассивности и чисто растительного существования изнутри и т. д. Бывали люди, которые в моем положении кончали с собой (что кажется мне достойным); другие за короткое время погубили себя, впрягшись в обычные профессиональные обязанности (жестокая участь пролетариев, если они больны); и наконец есть те, кто полностью предоставили себя попечению других, чтобы влачить растительное существование. Когда я оказывался на последнем из этих путей, перед моими глазами часто вставала твоя жизнь, о которой ты недавно сказал, что она была исполнением долга. Я чувствовал свою принадлежность к твоему типу — и одновременно свою обреченность на иное, и часто ощущал себя неполноценным, когда пускался в праздное шатание (что прежде, в связи со слабостью и болезнью — особенно во время излишне размягчающих курортных процедур — порой случалось). Мне долго пришлось жить без знания о задаче, о профессии, за которую я мог бы взяться. Лишь с тех пор, как я почувствовал и понял, чтó мне следует делать, мое существование стало самостоятельным и внутренне оправданным для меня.
С этой судьбоносной случайностью связаны некоторые определяющие мой образ жизни (не мою решающую внутреннюю позицию) комплексы: крайняя физическая настороженность, то есть страх, повышенная осмотрительность, тщательное инстинктивное прислушивание для определения возможного и невозможного и т. п. (установки, без которых я быстро умер бы, но с которыми рискую превратиться и по характеру в ипохондрика и паникера). Это — неизбежная, постоянная проблематичность и внутреннее напряжение моего бытия, в отношении которых я, разумеется (объективно не оправданно, но субъективно понятно), очень чувствителен. Подобный страх и осторожность определяют и мою пассивность в экономическом и социальном смысле, которую я вынужден принимать как чуждую судьбу — подобно телесным событиям. Здесь я действительно благодарен тебе и маме — хотя и не люблю этого говорить — за то, что вы даете мне возможность прожить материально; но и здесь я вновь чрезвычайно чувствителен (понятно, но не оправданно) и извлекаю из моего положения комплекс взглядов, противоречащих вашему пониманию экономии (согласно которой я, последовательно рассуждая, нахожусь просто на «содержании»).
Но и помимо всех этих вещей, связанных с моей болезнью, я не вполне нормальный человек. Я бодр, трезв, восприимчив — но в сущности своей всегда потрясен серьезностью жизни; взволнован, мистически затронут, иду вглубь, словно бур, — не знаю, как еще выразиться. Я пережил многое, что не способен выразить. И мои профессиональные