Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

сдержанно сообщает о трагическом конце Энно и о роли своей матери: «Мой брат покончил с собой, приняв героин, который, если иметь нужные связи, можно было достать нелегально у торговцев опиатами. Через несколько часов он потерял сознание, успев перед этим заметить, что больше не может глотать. Моя мать, обладая редкой чуткостью, поняла это, отложила вызов врача и скрыла случившееся от отца. Затем она позвонила другу Энно, который был директором больницы в Ольденбурге, и сказала: „Герхард, ты ведь не станешь промывать желудок. Энно этого хотел“. И Герхард проявил себя как друг».

Гейдельберг, 24 марта 1916

Дорогой Энно!

Только что получил твое милое письмо. Для меня это, разумеется, прежде всего удар — мы слишком избаловались возможностью думать о тебе без тревоги; но мне сразу стало ясно, что я не имел никакого права на подобные чувства. То, как ты просто и без иллюзий описываешь положение дел, мне очень по душе; я люблю в тебе эту мужественность, которая от меня столь далека и в то же время так мне близка <..> Ты готов рисковать жизнью, пуская в ход свои способности. Ты делаешь этот серьезный шаг без всякой патетики (мне было бы нелегко удерживать чувства в равновесии), а это мужчине куда легче в действии, чем при пассивном наблюдении. Мне совершенно ясно: нет ничего более мужественного, чем взять на себя риск и довести свои силы до предела в деле, за которое отвечаешь. Не жертвовать собой, а видеть, как живут и растут твои способности, — именно этим, как мне кажется, ты и движим. В этом я внутренне разделяю твой настрой — но опять же сам не решаюсь на такое, потому что не могу воплотить его в действии. Я верю в твою счастливую звезду: от всего сердца желаю тебе больших свершений, но главное, чтобы ты был жив и готов к мирным свершениям.

Ты ведь человек, который достаточно важен сам для себя, чтобы не решаться на что-то, если в этом нет смысла. Твоему доброхотству я бы радовался без меры, если бы в нем не было столько тревожащего. Оно дает мне понять, что ты переживаешь рост своей жизни в сосредоточении ее смысла на достижении (или, как говорят, на «деле») — рост, которого мы в нашем более безопасном занятии не знаем.

Прости, дорогой Энно, что я так многословно отвечаю на твое простое письмо: тому, кто действует, легче быть непатетичным.

Сердечные приветы от твоего

Калли

Гертруда сейчас на пути в Пренцлау; я перешлю ей твое письмо.

К кружку Макса Вебера в числе немногих молодых ученых вместе с учеником Штефана Георге Фридрихом Гундольфом принадлежали Карл Ясперс и философ Дьёрдь Лукач. Сын богатого будапештского банкира, харизматичная и вместе с тем тонко чувствующая натура, стремился к академической карьере. Однако его фантазийный эссеизм всерьез испытывал на прочность рациональную дисциплину цехового мышления. Молодой Лукач в кьеркегоровском духе воплощал тип мыслителя, ориентированного на субъективное, и для психолога-экстраординариуса[17] Ясперса, по-видимому, был в веберовском кругу конкурентом и раздражающим фактором. Потому Ясперс отреагировал на «Теорию романа» растерянной вежливостью: спекулятивная энергия сочинения, и по сей день обладающего особым ореолом, связанным с ключевым понятием «трансцендентальная неприкаянность», была для него чрезмерной.

В то время Лукач ценил Ясперса прежде всего как психиатра, поскольку тот консультировал друга его жены, страдавшего шизофренией, а также в начале Первой мировой войны составил для самого философа два важных заключения, обеспечивших ему место в тыловых частях австро-венгерской армии. Слишком часто ставившийся тогда диагноз «неврастения» оказался кстати и был снабжен Ясперсом симптомами вроде «мигренеподобных головных болей», «нарушений сна», «пугливости» и «головокружений».

Восприимчивый венгерский мыслитель увидел для себя в 1917–1918 годах в русской революции «поворот судьбы», вырвавший его из самоистязающего субъективизма и открывавший перспективу объективности исторического прогресса, совершавшегося, как ему казалось, в возникавшем Советском Союзе. Придать марксистскому мировоззрению философски более глубокое выражение стало для Лукача жизненно важной задачей, которой он, гениальный теоретик, в гегельянском ключе посвящал себя в Будапеште и Москве на протяжении четырех десятилетий, во всех перипетиях истории.

Когда Лукач и Ясперс в 1946 году — впервые за три десятилетия — вновь встретились в Женеве на конференции европейских интеллектуалов[18], экзистенциальный философ уже находился на том самом пути рефлексирующей индивидуальности, от которого молодой Лукач радикально отвернулся. Теперь они противостояли друг другу как духовные антиподы; их полемику журнал «Time» охарактеризовал как выражение холодной войны: «Лишь Георг Лукач (бывший комиссар по культуре в Венгерской Советской Республике Белы Куна, позднее живший в Москве) снова и снова настаивал на подчинении индивида — особенно интеллектуала — обществу. На это экзистенциалист Карл Ясперс возражал: „Действуя, мы должны руководствоваться нравственным убеждением, а не иллюзией, будто нам открыт тайный ход истории“». В дискуссии Ясперс отчетливо атаковал идею мировоззренческой тотальности: «Обладание целым нам недоступно; для нас существует лишь путь, ведущий к горизонту, которого не достигает наш взгляд».

Шесть лет спустя Лукач в работе «Разрушение разума» снова обращается к Ясперсу. Он цитирует тезис, выдвинутый им в «Психологии мировоззрений» еще во времена их гейдельбергских встреч: «Всякая сформулированная доктрина целого становится пустой оболочкой, лишенной первоначального переживания пограничной ситуации, и препятствует возникновению сил, движущих поиском смысла дальнейшего существования в опыте, на который человек идет по собственной воле <..>». Прочтя резкую критику своего «радикального субъективизма», Карл Ясперс вспомнил первые гейдельбергские встречи, которые в нижеследующем письме предстают еще в невинно-дружелюбном свете, и теперь заклеймил в Лукаче мрачного метафизика, близкого к бредовым представлениям: «С самых моих ранних сочинений он не замечал единства воли к разуму. Он не хотел этого разума: тогда, в Гейдельберге до 1914 года, он рядился в гностика и говорил с торжественностью посвященного. <..> Между нами было словно наэлектризовано. Я был еще психиатром. Он попросил у меня заключение, которое (благодаря глупости австрийских врачей) освободило его от военной службы: будто бы у него бредовые идеи, что война закончится лишь тогда, когда он, Лукач, умрет. Потому что Яхве развязал войну, чтобы уничтожить Лукача, ибо Яхве понял, что тот его разоблачит». В это шокирующее воспоминание ошибочно вплелось то, что Ясперс слышал из уст близкого друга семьи Лукачей, страдавшего психозом.

Гейдельберг, 20 октября 1916

Дорогой господин фон Лукач!

Мы с женой сердечно благодарим Вас за Вашу работу. Я собирался сразу же поделиться с Вами своей внутренней реакцией, выражая эту благодарность. Однако вижу: чтобы разобраться и тем самым занять позицию, мне