Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

В это время идейного созревания, когда Ясперс на большом объеме материала формировал значимые черты будущей экзистенциальной философии, родительский дом оставался для него жизненным прибежищем открытости и свободы. Для Ясперса именно отец воплощал трезвый жизненный реализм, который служил для его мышления подспудным ориентиром. Отцовский пример сыграл немалую роль в том, что он сумел справиться с пограничной ситуацией болезни. Одной из возможностей связать мир собственных идей с интересами отца была реалистическая живопись, которой Карл Ясперс-старший занимался на пенсии.

Гейдельберг, 13 июня 1919

Дорогие родители!

<..> Часто, в связи с самым существенным, что я — косвенно — хотел выразить в своей книге, я думаю о вас обоих. Когда я смотрю на папины акварели, а я делаю это часто, изо дня в день, с осознанным вниманием, я ощущаю в них то же самое. С помощью понятий и посредством искусства можно в конечном счете сказать одно и то же. Но это понятно лишь людям одного склада — и лишь тогда, когда есть восприимчивость к особому медиуму, который сам по себе безразличен. Мне бы, например, вовсе не хотелось, чтобы вы читали мою книгу. Это было бы ужасной мукой. Потому что внешней предпосылкой здесь будет определенное знакомство с философскими понятиями. Но это меня вовсе не печалит. Потому что главное я ощущаю для нас общим. И папе в некоторых картинах оно удалось яснее, чем мне. У папы многое присутствует непосредственно и неотрефлексированно, просто как само собой разумеющееся, так что он в своей экзистенции уже обладает тем, что я только ищу. <..>

Сердечные приветы,

ваш Калли

Когда 14 июня 1920 года Макс Вебер стал жертвой последней волны «испанки», Ясперс сразу же получил из Мюнхена известие о кончине своего наставника и героя — через его жену. Никому другому он не был обязан своим путем в такой мере, как этому социологу. Его понимающая социология методологически стояла уже у истоков «Общей психопатологии» Ясперса. Сообщая родителям глубоко потрясшую его новость, Ясперс в этом письме с уверенностью указывает на пока неясное философское будущее.

Всего четыре недели спустя Ясперс произносит перед гейдельбергскими студентами поминальную речь в честь Вебера, которая сразу же выйдет в издательстве «Мор Зибек», где тот постоянно публиковался. В ней молодой философ неожиданно для коллег по цеху разворачивает то, что прежде обрисовывал в спонтанном наброске родителям: «Многим из нас Макс Вебер казался философом. Этому великому человеку не подобает, чтобы его присвоила себе какая-то особая профессия или одна наука. Но если он и был философом, то, быть может, единственным в наше время и в ином смысле, чем кто-либо сегодня может быть философом».

Этими словами Ясперс, разумеется, задел Генриха Риккерта, который был в Гейдельберге заметнейшим представителем неокантианства, и в вопросах метода, логики и аксиологии находился с Вебером в диалоге еще со времени, проведенного обоими во Фрайбурге. Спустя три десятилетия Ясперс в «Философской автобиографии», оглядываясь на этот эпизод, приводит реакцию Риккерта на свою речь: «То, что Вы делаете из Макса Вебера философию, может быть, Ваше законное право; но называть его философом — это абсурд».

Собственную философию экзистенции Ясперс ощущал как развернутое оформление того философского посыла, который почти неприметно нес в себе для широкой публики Макс Вебер и что в таком качестве невысказанно присутствовало уже в «Психологии мировоззрений». В этом смысле следующие слова поминальной речи были одновременно и требованием к самому себе: «Его философская экзистенция — это больше, чем мы сейчас способны охватить. Ее смысл мы должны еще научиться видеть, должны сначала сделать его своим». Дума о Максе Вебере разворачивается постепенно, и именно родители оказываются первыми, кому Ясперс открывает, какое значение социолог имел для становления экзистенциальной философии.

Гейдельберг, 16 июня 1920

Дорогие родители!

О том, что Макс Вебер умер, вы, наверное, уже прочли в газете. Он скончался от гриппа. Что означает его смерть, могут в данный момент оценить немногие. Я словно парализован — и в то же время исполнен обожания, совершенно безличного, к этому уму. Он — единственный философ нашего времени, и я не сомневаюсь, что в будущем он будет признан именно таковым. Для меня словно изменился весь мир. В духовном отношении мы чувствовали такую защищенность, поскольку само существование Макса Вебера было для нас порукой в том, что и самое великое возможно в наши дни. Теперь я никого над собой в духовном отношении не ощущаю, и духовный мир кажется мне опустевшим.

<..> Остались мы, малые, и должны по мере сил устраиваться в науке. Я чувствую, что на нас теперь ложится иная ответственность. Когда пламя погасло, нужно питать тлеющие искры.

Для меня теперь как завещание то, что напоследок, уже в темноте, сказал мне Макс Вебер. Он с присущей ему доброжелательностью говорил о моей последней книге: «это несомненно того стоило», затем дважды с пафосом повторил: «благодарю Вас за эту книгу», и добавил: «желаю Вам и дальше настоящей продуктивности». И еще: «в другом месте я еще выскажусь о Вашей книге». Этого теперь не случится. Но у меня есть чувство, что он все-таки увидел во мне такую тлеющую искру, и я буду всеми силами стараться совершить то, что еще могу в философии (если воспользоваться этим общим, неясным понятием), и попытаюсь сделать его идеи и его произведения понятными для молодежи.

Таковы импульсы, которые охватывают в подобный момент. И вместе с тем смерть где-то рядом, и охота действовать, живя, будучи направляем сознаньем не только конца, но и непостижимого смысла.

Я прилагаю первое письмо Гертруды с просьбой сразу отправить его обратно. О кончине она сообщила мне по телефону вечером. <..>

Всего вам доброго!

Сердечно ваш Калли

В год, последовавший за вызвавшей широкий резонанс речью о Вебере, воплотились надежды Ясперса на ординатуру. Успех «Психологии мировоззрений» повлек за собой приглашения из других университетов, и потому гейдельбергский факультет в 1921 году решил назначить его на освобождавшуюся кафедру рядом с авторитетным неокантианцем Генрихом Риккертом.

Двадцать лет спустя принудительно отправленный национал-социалистами в отставку и уже обретший подлинную известность благодаря «Духовной