Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

потребуется слишком много времени. До сих пор я честно одолел I, 1–3[19]. Я не в состоянии сходу с пониманием следовать за Вами, поскольку Ваши предпосылки мне мало знакомы или даже просто неизвестны. В том числе слова, с которыми я связываю привычный для себя понятийный смысл (такие как «жизнь», «сущность», «трансцендентально-логическое» и т. п.), я у Вас не сразу узнаю — настолько чуждо мне в этой работе то, что Вы называете «трансцендентально-логической топографией» (если я Вас правильно понимаю) Однако — прошу Вас пока этим удовлетвориться — я буду стараться дальше и надеюсь, что во второй части мне, возможно, удастся сориентироваться лучше.

При отсутствии у меня сходных предпосылок я при всех замечаниях, которые делаю, неизбежно рискую оказаться полностью неправым. Так, например, в отношении представленного у Вас типа греческой античности я не могу иначе, как сразу задаваться историко-эмпирическими вопросами: уже у Гомера я нахожу разрыв <..>, а в Вашем описании распознаю по существу платонизм; однако говорить об этом нет смысла, если «идея» для тебя еще не стала ощутимой.

Лишь одно — нечто внешнее — полагаю, могу сказать наверняка: Вы значительно облегчили бы задачу своим читателям, если бы однажды изложили смысл Ваших основных понятий в чисто логической, так сказать, юридически точной форме. Тогда скелет целенаправленной мысли, которую я предполагаю в Вашей работе, став для читателя привычным, содействовал бы пониманию всех частностей. Здесь, правда, пришлось бы обсуждать сложные условия «понимания». Все, разумеется, не так просто, как может показаться из моего пожелания.

Возможно, мы вскоре еще поговорим об этом.

С сердечными приветами — также и Вашей супруге,

преданный Вам

К. Ясперс

Во время мировой войны Ясперс поддерживает переписку лишь с одним из бывших коллег. Ханс В. Груле так описывает позиционную войну в на-чале 1916 года — они сидят «под землей» и учатся различать «звуки»: «Иногда вылезаешь наружу точно сурок, и при одних звуках молниеносно ныряешь обратно, при других же, посмеиваясь, остаешься стоять снаружи». Для офицера, находящегося как врач в привилегированном положении, военная жизнь на оккупированной французской территории протекает сносно; в конце года Груле с гётевской невозмутимостью пишет в Гейдельберг: «Я снова сижу в Шампани, посреди скверных развалин полностью разрушенной деревни. Зато тут хороший блиндаж, есть печка, свет, приличное питание и мой чемодан». На следующий год у него находится даже время обратиться к Ясперсу с просьбой о психиатрическом введении, которое Груле хотел бы использовать как основу для собственной книги.

Когда в начале последнего года войны Ясперсу присылают корректурные листы этого «Психиатрического пособия для врачей», он реагирует с полемической резкостью. Он жестко критикует практическую направленность книги, указывая на отсутствие «систематического выстраивания понятий»: «Вы, очевидно, не придали значения ни членению, ни образу целого». Философ, по-видимому, предъявляет бывшему коллеге те же завышенные требования, с какими, если верить его поздней автобиографии, сам встретился, будучи молодым врачом в гейдельбергской клинике: «Самым острым критиком был Груле. Его, казалось, ничто не удовлетворяло из того, что я излагал на наших встречах. Я приходил в сильное возбуждение. Его критика была полезным стимулом». В самом деле, за приведенными ниже строками Ясперса последовала довольно продолжительная письменная дискуссия о правоте и неправоте представленных позиций. И если Груле выступал как эмпирик, рассматривавший каждый отдельный случай с эмоциональной увлеченностью, не желая выстраивать обобщающие понятия, Ясперс представлял философский тип мышления, отличающийся систематическим упорядочением знания, — способность, которую уже продемонстрировала его «Общая психопатология».

Письмо Груле выявляет следующее: хотя Ясперс всю жизнь подчеркивал свою исходную принадлежность к сфере психиатрии, она — за исключением работ Курта Шнайдера, ученика Макса Шелера (который развивал дальше внутри этой дисциплины философское наследие Ясперса), — представлялась ему интеллектуально косной сферой, в которой вследствие недостаточного внимания к гуманитарному знанию не умеют адекватно описывать душевную реальность людей на переходной стадии между здоровьем и болезнью.

Гейдельберг, 28 января 1918

Дорогой господин Груле!

Большое спасибо за корректурные листы! Я просмотрел Вашу книгу; более подробное чтение отдельных мест воспоследует после выхода. Покамест у меня, во всяком случае, сложилось общее впечатление. На первый план выходят многочисленные очень ясные рассуждения о практическом, которые я, правда, не могу оценить, но которые показались мне новыми и необычными. В остальном книга ориентирована именно на практикующих врачей, и потому, по справедливости, в ней нельзя искать того, что интересовало бы прежде всего меня: систематического выстраивания понятий, идей и т. п. Вы, очевидно, не придали значения ни членению, ни образу целого.

Практикующий врач извлечет, конечно, пользу из чтения отдельных фрагментов. Данное членение текста на разделы, если относиться к нему всерьез, я думаю, может лишь отсылать к чему-то и, по крайней мере, не создает ясного образа мира психиатрии. Это лишь внешние рубрики; но поскольку они одновременно претендуют на большее, то оставляют невнятное впечатление. По сравнению с учебником Блойлера[20] я, однако, нахожу Вашу книгу очень ясной. Среди небольших учебных пособий я воспринимаю ее как лучшую — как и подобает новой книге. Но признаюсь, что весь этот жанр мне не по душе. Он неизбежно остается компромиссом между наукой и потребностями необразованных. Последние, вероятно, усваивают благодаря этому практические навыки, и насколько они обладают здравым смыслом, кое-что полезное закрепляется у них в голове. Однако касательно проблематики психиатрии, собственно науки, они отсюда извлекут не многое.

<..>

С наилучшими пожеланиями,

Ваш Карл Ясперс

Летом 1919 года выходит «Психология мировоззрений» — первая книга немецкой экзистенциальной философии, как позднее писала Ханна Арендт. Центральное место в ней занимает понятие «пограничной ситуации», позволяющее Ясперсу и его читателям после окончания Первой мировой войны точнее осмыслить кризис индивидуальности и кризис общества, сопровождавшие крушение «вчерашнего мира». В этой книге Ясперс выражает методологическую признательность Максу Веберу, чья концепция «идеальных типов» помогла ему выстроить панораму типов мировоззрения.

Главным философским стимулом был прежде всего Сёрен Кьеркегор, который еще в середине XIX века сформулировал понятие «экзистенции» и обращался к «одиночке» посреди общества, живущего поверхностными мировоззренческими формулами. Не менее важным для Ясперса было и обращение к активно обсуждавшемуся в Гейдельберге миру идей Канта. Опираясь на эти импульсы, формирующийся философ развивает недогматическую форму личного размышления, в котором пограничные ситуации страдания, борьбы, смерти, любви и болезни становятся поводом — всякий раз по-разному — самостоятельно задуматься о жизни, не огораживаясь жестким каркасом веры и