Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

ситуации времени» и трехтомной «Философии» (1931–1932) экзистенциальный философ с удивлением оглядывался на свой «путь становления». В сжатых формулировках Ясперс подытоживает этот необычный жизненный путь — вплоть до момента назначения на должность ординарного профессора. Этот очерк его ранних лет, являющийся частью эссе «О моей философии», написанного Ясперсом в 1941 году для итальянских читателей, проливает свет и на вопрос о том, какое значение мог иметь для его философской перспективы психологический и психиатрический подход к человеку. То, что в ретроспективе выглядит впечатляюще последовательно, на деле было жизненным путем, сформированным историческими случайностями и личной решимостью, поддерживаемой внутренней уверенностью в том, что, несмотря на тяжелую болезнь, в жизни можно найти задачу, способную пробудить лучшие силы. Ясперс представляет собой пример той давней традиции философствования, которая начиная с античности была изначально либо представлена врачами, либо в решающей степени сформирована медицинскими способами мышления. В то же время его путь подтверждает то, что Ханна Арендт подчеркнула в своем некрологе, говоря о Платоне: «То, что Ясперс стал философом — а не психиатром или политиком, — не было предначертано ему от рождения. Он нередко говорил, что без болезни, определявшей его образ жизни, но не саму жизнь, он, вероятно, никогда не стал бы профессором философии. Эти его слова всегда напоминали мне одно место в „Государстве“, где Платон полуиронично замечает, что благоприятной почвой для философии, пожалуй, являются либо изгнание, либо некоторая болезненность, либо маленькая незначительная страна, в которой невозможно отличиться делами».

Оглядываясь назад, он во многом открывает ту же перспективу, которую еще в 1902 году обрисовывал отцу, говоря о возможном пути к философии через медицину и добиваясь разрешения сменить специальность. Прежде всего, Ясперс вновь показывает, как клинический интерес к внутреннему миру человека через «Психологию мировоззрений» вел к «прояснению экзистенции», которая предстает центральной задачей его поздней философии. Эта философия стремится исследовать внутреннюю деятельность человека, который после «слома нашего европейского бытия» пытался заново сориентироваться в отношении себя и своего мира.

Мой путь становления

Родившись 23 февраля 1883 года в Ольденбурге, в семье бывшего окружного головы, впоследствии директора банка Карла Ясперса и его жены Генриетты, урожденной Танцен, я провел безмятежное детство, часто гостя в деревне у дедушки с бабушкой и на Северном море, в окружении братьев и сестер, рядом с любимыми и почитаемыми родителями, направляем отцовским авторитетом и будучи воспитан в духе правдивости, верности делу и надежности, но не религиозности в церковном смысле (хотя и придерживаясь отдельных формальностей протестантской конфессии). В родном городе я посещал гимназию, а с 1901 года — университет.

Мой путь не был обычным для профессоров философии. Я не стремился через изучение философии получить философскую докторскую степень (я доктор медицины) и отнюдь не имел с самого начала намерения через хабилитацию по философии добиться профессорской должности. Решение стать философом казалось мне столь же нелепым, как если бы я вдруг решил стать поэтом. Однако с ученических лет мной руководили философские вопросы. Философия представлялась мне высшим, более того — единственным делом человека. Но все же некая робость мешала мне сделать ее профессиональным призванием.

Моя собственная задача лежала, казалось мне, скорее в практической сфере. Сначала я выбрал изучение юриспруденции, чтобы стать адвокатом. При этом я слушал и философию. Учеба меня разочаровала. Философские лекции не приносили ничего из того, что я искал: ни первичных опытов бытия, ни руководства для внутреннего делания и самовоспитания, а лишь сомнительные мнения с претензией на научную значимость. Юриспруденция оставляла меня неудовлетворенным, поскольку я не знал жизни, которой она служит; я усваивал из этого лишь изощренную игру ума с фикциями, которая меня не интересовала. Я искал наглядность действительности. В качестве недостаточной замены служили занятия искусством и поэзией, а также восторженное путешествие в Италию, чтобы увидеть Roma aeterna, ощутить историю и созерцать красоту (1902). Рассеянное существование завершилось в конце третьего семестра. Я взялся за изучение медицины. Меня влекло к знанию фактов, мне был важен опыт работы с людьми. Решение заняться дисциплинированной работой надолго связало меня с лабораторией и клиникой. Моей практической целью оставалась врачебная профессия, хотя и с тайной мыслью, возможно, сделать научную карьеру в университете — но не в философии, а в психиатрии или в психологии. Через несколько лет (с 1909 года) я выступил публично с исследованиями по психопатологии, а в 1913 году прошел хабилитацию как психолог.

До тех пор моя жизнь, не озабоченная всеобщими событиями, была духовным усилием хотя и в рамках по сути политико-социологических, но без политического сознания, пусть даже временами ее задевало предощущение возможных отдаленных угроз. Вся серьезность жизни была сосредоточена в приватной сфере, в возвышенных мгновениях душевной интимности с близкими людьми. Созерцание творений духа, исследование, постоянное общение с вневременным составляли задачу и смысл жизненной деятельности. И вот в 1914 году с мировой войной произошел тотальный слом нашего европейского бытия. Никогда не могла уже вернуться та райская, при всей своей возвышенной духовности все же наивная довоенная жизнь. Философия в своей серьезности стала важнее, чем когда-либо.

Моя психология в значительной мере, неосознанно для меня самого, приняла характер того, что я впоследствии назвал «прояснением экзистенции». Эта психология не была лишь эмпирической констатацией фактов и закономерностей, но наброском возможностей души, показывающих человеку, как в зеркале, чем он может быть, чтó у него может получиться и к чему он может прийти; такое понимание выступало как призыв к свободе — к выбору во внутреннем делании того, чего я в сущности хочу.

Когда во мне утвердилось сознание, что в университетах в данное время не существует подлинной философии, я решил, что в условиях этого вакуума даже слабый, пусть и не способный сам произвести на свет философию, имеет право возвещать о философии, говорить, чем она была и чем может быть. Лишь тогда, ближе к сороковому году жизни, я сделал философию своей жизненной задачей.

Молодому психиатру Курту Шнайдеру Ясперс написал на редкость лестное для того письмо. Он почувствовал, какой дар формирования понятий скрывается в молодом кёльнском враче, взявшем на себя труд написать под руководством Макса Шелера диссертацию по философии о ницшевской теории ресентимента. Сам Ясперс в «Общей психопатологии» не раз обращался к той психологической убедительности, которой отмечена попытка Ницше рассматривать христианскую мораль как реакцию на боязливую неприязнь бессильных людей по отношению к сильным, служащую им единственной формой защиты. Хотя Шнайдер также высоко ценил Ницше как психолога, он все же