Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

устремления хотят как бы в общем и формульном виде осуществить то, что я не в достаточной мере смог осуществить индивидуально и конкретно. Все это для меня с давних пор (с тех пор, как я в старших классах познакомился со Спинозой) действительно чрезвычайно серьезно, и за всем моим внешним спокойствием, объективной манерой, словно речь идет о каком-то вычислении, скрывается расположенность к потрясениям, которые выбивают меня из равновесия, из-за чего я уже в зародыше стараюсь подавлять такие душевные движения. Если бы я только мог сказать, в чем тут дело! Но я совершенно не гениален, вовсе не одарен — и потому безнадежно привязан к узко-предметной научной работе. И все же мне нужно и важно воспринимать экзистенциально оправданным это глубоко укорененное свойство моего существа, да и человеческого существа вообще, развивать его и время от времени ощущать, как от человека к человеку, от сына к отцу, передается искра. Мне кажется, именно здесь заключена наша судьба.

Если я попытаюсь сказать, к чему стремлюсь, так это к «внутренней свободе», к тому, что я всегда ощущал тем, что мы слышали в детстве как призыв к «свободе». Но что это такое — трудно сказать; во всяком случае, это идеал, который маячит перед нами, будучи недостижим полностью, и который должен быть завоеван в непрерывной борьбе с собственными инстинктами (потребностью в поклонении, гордыней, жаждой господства, тягой всё рационализировать и т. п.). Но это лишь одно из многого. Я был бы счастлив, если бы мог еще раз расписать вам (в отдельных частях) мою понимающую психологию.

Так я ухожу в бесконечность. Бесконечным и неуловимым остается и стремление к душевной связи. Мы не можем до конца понять, кто мы и чего на самом деле хотим. Но мы вправе поддерживать в нас сознание этого.

Когда в 1912 году я в ответ на мамино письмо поехал из Пренцлау в Ольденбург, я думал, что застану папу либо уже мертвым, либо накануне кончины. Весь путь я был один и старался ни о чем не думать. Лишь все время представлял себе папу на всех стадиях его жизни, бабушку в Йевере, множество детских воспоминаний; мне виделись северные пейзажи, будто мы все туда уходим, виделись прошедшие незнакомые поколения, и я думал — потому что чувствовал себя тогда физически очень плохо, — что вскоре последую за папой. Это было примером того ощущения, как корни нашего бытия (как души и характера) уходят в кровь, в родительский дом, в культурные семейные традиции. Этим ощущением я так же пронизан и осчастливлен, как и стремлением к личной дружбе с тобой и к тому, чтобы она шла все глубже.

И в заключение: прошу тебя — позволь оставаться всем этим неясностям! Там, где возможна ясность, я всегда готов к ней; но при всех усилиях моего разума я не могу отказаться от неясного, — поскольку оно всегда казалось мне сущностным.

Сердечно твой Калли

Еще с начала учебы Ясперс — в том числе письменно, говоря о себе в третьем лице, — размышлял о том, насколько они разные с его младшим братом Энно.

«Карл — скорее филистер, неловкий, оторванный от мира (что чрезвычайно усиливает его болезнь) <..>. Зато имеются этические склонности. <..> Энно — больше гедонист, уверенный, жизнелюбивый, с сильными аффектами». Этот напряженный контраст между осторожным Карлом и дерзким Энно сохранялся и еще более обострился после начала войны, когда Энно отличился в боях как летчик-истребитель, меж тем как старший брат всего за несколько дней до объявления войны самокритично — при всем своем скепсисе по отношению к Германской империи — писал родителям: «Больным быть ужасно, но в такие времена это жалко и унизительно. <..> Хочется ведь, чтобы тебя тоже принимали в расчет, а вместо этого я, в силу логики всего моего существования, вынужден все время перебиваться жалкой ложью, чтобы поддерживать существование».

Движимый желанием как-то соприсутствовать с Энно на Западном фронте, Калли отправил брату «Кампанию во Франции» Гёте, сопроводив ее замечанием: «Какими же уютными были тогда войны!». В действительности длительное пребывание в лазарете впоследствии уберегло младшего брата от новых опасных вылетов. Однако после окончания войны Энно так и не сумел найти опору в гражданской жизни. Попытка продолжить дело отца в банковской сфере не привела к ощутимому результату. То, что в семье было принято жить на широкую ногу, вынуждало родителей снова и снова помогать Энно значительными суммами. Спустя десять лет после этого сочувственного письма Карл Ясперс составит подробное досье, в котором даст брату резкую оценку: «Он не может ничего с собой поделать; он одержим жаждой развлечений, активности, переживаний, которую можно удовлетворить лишь за счет значительных денежных средств». Ситуация действительно обостряется, тем более что у Энно во время долгого пребывания в Берлине развивается кокаиновая зависимость. В конце концов Ясперс, трезво рассуждая и опасаясь за собственное наследство, предлагает брату пребывание в гейдельбергской клинике или в лечебнице для наркозависимых. В марте 1931 года Энно сводит в родительском доме счеты с жизнью и пишет в прощальном письме брату: «И в конце концов старый, нацеленный на золото крестьянский инстинкт сможет констатировать: он помер, дукаты спасены».

Семья оказалась не в силах справиться с сыном, который не нашел в себе сдерживающей опоры в эпоху, обернувшуюся для него — как и для многих других — бездной, и потому экстатически ринулся в нее, желая испить до дна. Гертруда Ясперс едет на похороны в Ольденбург одна. Карл пишет о «страсти к ночи», овладевшей Энно. Публично он никогда не говорил о младшем брате. Однако в «Философии» его путь присутствует косвенно — там, где «страсть к ночи» упоминается как возможный мотив самоубийства и где в абстрактной казуистике угадываются очертания биографии брата: «При бедной субстанции самобытия и чрезвычайной одаренности человек способен столь богато переживать, понимать, испытывать, что на фоне этого изобилия себя как такового в своей многозначности он ощущает ничем. Всё для него — одна за другой оболочки сомнительного ядра. Если он спрашивает себя о себе, ему кажется, что он ускользает от себя. Тогда он ищет себя либо в непрерывных превращениях в новых, на мгновение завораживающих переживаниях, будучи неспособным удержать хотя бы одно из них <..>. В качестве последнего акта и вершины этого отрицания избирается самоубийство, в котором он думает окончательно обрести уверенность в собственной субстанции».

Лишь более чем тридцать лет спустя в одном из писем к Ханне Арендт Ясперс