Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

о том, что он скорее умрет вместе со своей женой-еврейкой, чем допустит ее депортацию, в духовном плане подействовало на него освобождающе: выходя за собственные пределы, Ясперс размышлял о шифрах трансценденции — и справлялся со страхом смерти. В эти годы он открыл философию Востока, ведóмый на этом пути индологом Генрихом Циммером, который также из-за еврейского происхождения своей жены больше не мог работать в университете и впоследствии эмигрировал. Именно здесь зародилась будущая идея «осевого времени»: в великих религиях и культурах между 800-м и 200-м годами до нашей эры появились люди самобытные, повинующиеся только личной совести; их трансцендентные горизонты дарили дистанцию по отношению к эпохе и предлагали новые ориентиры. В своей огромной рукописи «Об истине» Ясперс развивает представление об «объемлющем», которое обращается к людям через многообразные шифры. Опору для себя Ясперс находил в мышлении, а образ Гамлета с его трагизмом и меланхолией служил для него отражением в жестоком и одновременно обреченном мире.

Спасшись в последний момент в апреле 1945 года благодаря приходу американцев, Ясперс в дальнейшем посвятил все силы тому, чтобы сделать политически продуктивным философское понимание немецкой вины и необходимость прислушиваться к голосу совести. Помимо уголовного, политического и морального аспекта ответственности, трактат о виновности описывает возможную вину как метафизическую данность, побуждающую каждого к внутреннему преображению. Соотечественники слушали глубокие рассуждения Ясперса, но словно бы не впускали их в себя. Впоследствии он писал: «Опамятование не пришло».

Хотя все, кто в предыдущие годы отвернулся от Ясперса, теперь вдруг стали выказывать ему всяческие знаки почтения, философ в 1948 году решил принять приглашение Базельского университета и вместе с женой переехал в Базель. Лишь в 1967 году он публично заявил о том, сколь сильно оба они страдали от изоляции до 1945 года. Теперь центральной темой его работ все больше становилась политическая философия свободы. Уже в 1946 году он привлек международное внимание речью «О европейском духе». «Атомная бомба и будущее человечества» создала Ясперсу в конце 1950-х годов репутацию одного из ведущих критиков политики молодой Федеративной Республики Германия, а «Свободой и воссоединением» он спровоцировал бурную реакцию консервативной публики, поскольку рассматривал в этой работе отказ от основанной Бисмарком Германии[2] как справедливое, закономерное следствие ее недавнего прошлого.

Ясперс говорил о «риске публичности», и сам, из-за своих политических выступлений, воспринимался как «пограничный мыслитель» (таков был один из заголовков в журнале «Шпигель» 1960-х годов), который — и не только со времен дискуссии о «сроке давности» за преступления — относился без всякого доверия к политическому сращиванию старых элит. Когда нависла угроза введения чрезвычайных законов, он полемически ответил на нее книгой «Куда движется ФРГ?», а в «Автопортрете», имея в виду «партийную олигархию», резко заговорил о «массе бездумных, эгоистичных оппортунистов, никчемных при всей „образованности“».

В поздние годы Ясперс выработал в себе радикальность и волю к просвещению, которые кажутся неожиданными на фоне его первоначального политического консерватизма. Его энтузиазм в отношении идеи свободы среди младшего поколения воплощала прежде всего эмигрировавшая в США его ученица и доверенное лицо — Ханна Арендт. Начиная с «Элементов и истоков тоталитаризма» ее анализ в условиях холодной войны предлагал точную диагностику восточного тоталитаризма, а в книге «О революции» она воздвигла своего рода памятник западной демократии американского образца. В то же время ее «Эйхман в Иерусалиме» вызвал международную полемику о мере ответственности за Холокост — полемику, сделавшую Арендт еще более, чем Ясперса, спорной фигурой среди политических интеллектуалов. Свою последнюю, незавершенную книгу «О независимом мышлении» философ посвятил Ханне Арендт.

III

Решающим для философского становления Ясперса оказалось знакомство в 1907 году с будущей женой Гертрудой, любовь к которой стала для него охватывающей все жизненные сферы тотальностью. Он вспоминал: «При этой встрече словно ударила молния. <..> Как если бы в тот миг встретились два человека, которые издавна были связаны друг с другом». За пределами романтических переживаний Ясперс особо подчеркивал, что «в самом присутствии» его спутницы жизни была «молчаливая требовательность». Ее брат Эрнст стал в годы учебы его первым и единственным другом на всю жизнь и во многом сопутствовал работе над «Философией»: «Он участвовал в этой работе. Некоторые идеи исходят от него. Ему я обязан формой: желанием писать лучше, точнее схватывать, делать текст литературно безупречным».

Вторым основополагающим для его философствования переживанием был гейдельбергский наставник Макс Вебер, которого он называл «Галилеем наук о духе»: «Представление о величии мне дала реальность его присутствия. <..> В Максе Вебере философское становится действительностью». Когда социолог скоропостижно скончался в 1920 году, Ясперс публично назвал его «экзистенциальным философом», который как никто другой увидел расколдованный рациональностью мир модерна в его глубинной проблематичности. Всю жизнь Ясперс пытался, ведя диалог с великой традицией, обосновать экзистенциальное философствование как личный ответ, допускающий и возможность жизненной неудачи. Его личная вера в то, что Кант выразил словами «Бог, свобода и бессмертие души», должна была проверяться и подтверждаться ответственным действием в мире.

Философия в его лице вновь стала формой жизни, способной служить примером. В противовес чистому академизму Ясперс перенес акцент на личную ответственность мыслителя, которую в античности своим примером утвердил Сократ и к которой в эпоху модерна от имени «жизни» первым призвал Ницше. После смерти Ясперса 26 февраля 1969 года Ханна Арендт произнесла на прощальной церемонии в Базеле проникновенные слова о единстве его просветляющего мышления, важнейшим предтечей которого был Кант: «Ясперс уникальным образом воплощал собой, своей жизнью соединение свободы, разума и коммуникации, воплотив это в собственной жизни как образец, чтобы затем снова отражать это в своей рефлексии, так что впредь мы можем мыслить эту троицу — разум, свободу, коммуникацию — не порознь, а как триединство».

IV

После его смерти, несмотря на последовавший вскоре выход некоторых мемориальных сборников, о Ясперсе говорили мало. Столетие со дня рождения в 1983 году еще раз напомнило о нем в Гейдельберге и Базеле, однако на всемирных философских конгрессах Ясперс оставался скорее на периферии. Лишь позднее, благодаря публикации его обширной переписки — прежде всего с Ханной Арендт и Мартином Хайдеггером, — к нему вновь обратились с повышенным вниманием. Этому способствовал и всплеск исследований национал-социализма: все трое и каждый по-своему оказались исторически значимыми фигурами эпохи. Перелом 1989 года также сыграл свою роль: Ханна Арендт и два ее учителя теперь пользовались повышенным вниманием как центральные философские фигуры, хотя Ясперс при этом оставался немного на заднем плане — как мыслитель нравственно взвешенный, но менее интересный. Мало что меняла и его непреходящая значимость для психиатрии, поскольку