Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Гейдельберг, 28 октября 1901

Дорогие родители!

Чрезвычайно торжественная имматрикуляция в субботу обернулась какой-то комедией. Все студенты сидели тихо и чинно в вообще-то очень красивом зале, когда вошел ректор со свитой. Произнес запинающуюся на каждом шагу глупую речь (естественно, это был теолог), после чего каждый студент подходил к нему, записывал свое имя в матрикулу и получал взамен студенческое удостоверение. Началась всеобщая суматоха и толкотня, на которую ректор продолжал взирать с чрезвычайно величавой и торжественной миной. Без такой глупой формальности, которая, возможно, кому-то и доставляет удовольствие, вполне можно было бы обойтись. <..>

Сердечный привет <..> вам от вашего Калли.

Даже в молодые годы Ясперс почти не путешествовал за границу. Обычно он ездил с семьей на Фризские острова или в йеверскую Фрисландию. Впоследствии целями поездок несколько раз становились Швейцария и Голландия — ради благоприятного для него климата. Даже когда после 1933 года в политически напряженной ситуации для него открывались возможности эмигрировать во Францию и в Англию, он слишком долго медлил с решением, поскольку внешние условия казались ему недостаточно надежными в свете повышенной чувствительности его организма.

Однако очень молодым человеком, в студенческие годы, он совершил, вопреки воле своего врача, поездку в Италию, отправившись в первую очередь в Венецию, Флоренцию и Рим — классические цели образованной буржуазии, которая по стопам Гёте старалась следовать ему в любви к Ренессансу. Ясперс возмущенно пишет родителям за две недели до отъезда, в середине февраля 1902 года, из Гейдельберга: «Теперь д-р Френкель вдруг заявляет, что поездка в Италию неразумна. <..> Вы, дескать, должны находиться в полном покое на климатическом курорте и заново копить силы для летнего семестра. <..> Это наверняка пойдет мне во вред. После праздных летних месяцев я здесь сперва тоже бездельничал, но вот наконец обрел почву для научных занятий и могу снова по-настоящему работать, а теперь надо начинать все сначала». В своем ответе отец учитывает желания сына и в то же время советует ему не пренебрегать поспешно мнением врача: «Мы с матерью совершенно единодушны в том, что должны предоставить тебе решать, можешь ли ты со своей колокольни лучше оценить сопутствующие обстоятельства, чем мы. Мы ве-рим, что ты будешь действовать и решать разумно и, если это покажется тебе правильным, сможешь от чего-то и воздержаться, сколь бы заманчивым это ни казалось».

Ясперс отправился в путешествие, находясь еще совершенно во власти сконцентрированной на созерцании творений искусства философии Артура Шопенгауэра. Зимой 1901/1902 годов он посещал в Гейдельберге соответствующие лекции Куно Фишера и проникся настроем, о котором сообщил родителям: «Днем я много лежу на шезлонге, читая „Франкфуртскую газету“ <..> и Шопенгауэра, чья философия, кажется, идеально подходит моему состоянию».

В самом деле, Ясперс и впоследствии стремился избегать внешних шагов, и все же в своей экзистенциальной теории развивал совсем другую, проникнутую оптимизмом веры в возможность коммуникации философию, с позиций которой великий пессимист все больше воспринимался как духовный противник, чьи выводы ведут к солипсизму. На склоне лет он будет предостерегать Ральфа Хоххута[3] от шопенгауэровского пессимизма, в настрое которого в начале своего пути во время итальянского путешествия он временами искал убежища: «Нельзя отступаться; нужно осмеливаться на прыжок — пускай во тьму, пускай на свой страх и риск, — однако безнадежность не может помочь никому».

Рим, 8 марта <19>02

Дорогие родители!

Ну вот, позади мой первый день в Риме. Погода стояла, к сожалению, плохая, и только перед самым закатом небо прояснилось. Так что я еще не смог получить верного впечатления от Рима в целом. Лишь закат был роскошным и совершенно итальянским. С четырех часов я был на Пинчо, где благородные римляне катаются под музыку в экипажах. Там открывается вид на весь город и можно гулять среди сплошных зеленых деревьев — олив, кипарисов, пиний и пальм. Здесь я оставался до заката. Было так красиво, и, кажется, ничего не может быть прекрасней того, как солнце заходит за купол Святого Петра и окрашивает небосклон в разные цвета. Я стоял в этот момент под оливами за фонтаном с огромными каменными чашами. Купол Святого Петра производил возвышенное впечатление, особенно на фоне ландшафта при этом освещении. Я не знаю почему, ведь все дело здесь лишь в одной линии, дуге купола, который, должно быть, так удивительно задуман, что этим достигается подобный эффект. Я не могу описать вам это подробнее, вы должны сами на это посмотреть в следующей поездке. Возникает такой же настрой, как, например, от философии Шопенгауэра; если бы я воспользовался словами «томление», «мировая боль», «пресыщение», «уверенность в избавлении», это в самом деле звучало бы каким-то подражанием, однако лишь так можно было бы немного приблизиться к чувствам, возникающим при созерцании этого великолепия. Сегодня утром я был в Сикстинской капелле. Там находишься в хаосе красоты и не можешь насытиться, если только ты не один из тех с «Бедекером», которым на все хватает двадцати минут. Я не могу описать вам все в подробностях, лучше я расскажу потом при встрече.

Мое самочувствие превосходно, аппетит замечательный и еда тоже отменная, комната очень симпатичная, а общество весьма разношерстное. Ближе я с ним еще не сошелся.

Сердеч<ный> привет

от вашего Калли

После поездки в Италию весной 1902 года Ясперс продолжил свою учебу в Мюнхене — городе, который привлекал не только своими музеями, антикварными и книжными магазинами, но также вошел в моду на рубеже веков благодаря творческой богеме с ее зачастую подчеркнуто антибуржуаз-ным декадентством. Ясперс брал уроки графологии у философа Людвига Клагеса, надеясь через почерк подобрать ключи к познанию характеров и личностей. Ученик Штефана Георге, стоявший в цен-тре этих кругов, живших обостренным интересом к психологии, произвел на Ясперса неизгладимое впечатление, поскольку, начав с опытных наук, исследовал психологический ландшафт человека, не чураясь спекулятивных толкований. Оглядываясь позднее на этот период, Ясперс писал: «Ощущался дух всеохватывающего жизненного требования, остававшегося непрозрачным для этического понимания». Отец уже было забеспокоился, что он в швабингской[4] среде ступил на ложную тропу, так что сыну пришлось его успокаивать: «В прошлом письме я, должно быть, выразился очень неясно, коль скоро ты предполагаешь, что я очутился в писательско-художественных кругах. Это