Жизнь как пограничная ситуация. Биография в письмах - Карл Теодор Ясперс

Наконец, для меня речь бы шла не об «объективной картине», которую можно созерцать со стороны; напротив, читатель должен ощутить себя причастным к выбору и решению. «Ради чего» принимается такое решение — это оставалось бы открытым вопросом и с долей неопределенности апеллировало бы к «свободе», «идее», «единичности», «трансценденции».

Меня еще беспокоит, что я работаю над более крупным произведением и не хотел бы, чтобы в эту работу вторгались помехи. К какому сроку Вы хотели бы получить готовую рукопись?

Если Вы согласны предоставить мне полную свободу, в частности в формулировке названия, я попросил бы Вас прислать проект договора. Полагаю, что тогда я смогу принять окончательное решение в течение двух-трех недель. К этому времени, надеюсь, замысел целого у меня кристаллизуется в достаточной мере для того, чтобы я мог представлять себе объем предстоящей работы.

С выражением глубочайшего уважения,

преданный Вам

К. Ясперс

P. S. Поскольку, как я вижу, тома серии «Гёшен» печатаются по-разному, прошу Вас прислать мне пробный лист в том наборе, который предполагается для моего тома.

В сжатых формулировках Ясперс сообщает в Ольденбург, как продвигается его работа над «Философией». В этих строках чувствуется воодушевление от того, что собственный понятийный аппарат уже настолько разработан и выстроен, что исходные интуиции, в «Психологии мировоззрений» разбросанные по обширному материалу, выступают теперь в концентрированном виде. Именно поэтому издание книги последует на год позже, чем он надеялся. С нескрываемой гордостью Ясперс приоткрывает родителям дверь в свою мастерскую, но при этом, если не считать указаний на рабочие моменты, говорит о становлении своей философии лишь одно: «По сути, это одна-единственная мысль, которая всякий раз должна проясняться заново в разных взаимосвязях и аспектах».

То, что эта мысль не могла бы возникнуть, не будь его родительского дома, остается здесь невысказанным подтекстом. Уже в чисто материальном отношении родители дали старшему сыну ту финансовую свободу, которая позволила ему на протяжении многих лет оставаться ученым и философом, прежде чем он наконец получил профессорскую должность. Но также и внутренне они в не меньшей мере способствовали тому, что Ясперс мог развивать свою философию именно на таких основаниях. В «Духовной ситуации времени», где его ключевые идеи в эти же годы излагаются для более широкой публики в сжатом виде, Ясперс косвенно выражает то, чем — наряду с любовью к жене Гертруде и дружбой с ее братом Эрнстом Майером — может для размышляющего, философствующего быть родительский дом как «жизнь дома», как духовное прибежище: «Дом как сообщество семьи вырастает из любви, через которую один в безусловной верности связывает себя с другим на всю жизнь; эта любовь хочет воспитывать своих детей в субстанциональности традиции и сделать возможной непрерывающуюся коммуникацию, которая лишь в трудностях повседневной жизни способна прийти к своему по-настоящему безусловному осуществлению — во всей открытости».

Гейдельберг, 26 февраля 1930

Дорогие родители!

Я вам снова столь многим обязан, что моя нерадивость в письмах становится для меня тем большим упреком. <..>

Я работал без передышки. Когда я так живу, отдыхаю, сплю, у меня хватает действительно приличной работоспособности на пять часов — при условии, что я ничем другим не занимаюсь, ни с кем не разговариваю и в течение дня строго регулярно откашливаюсь. Теперь у меня появилось и ощущение, что я существенно продвинулся — совсем другое дело, чем в неудачном отпуске 1926/27 года. Книга готова целиком. Сейчас я занимаюсь шлифовкой, отчасти кое-что переделывая. Многие главы переписаны один раз, некоторые — дважды. Я надеюсь осенью выйти на печать. Но мне нужно запастись терпением. Последняя шлифовка решающая. Раньше я печатал все свои книги сразу после написания. На этот раз мне хочется наконец довести до конца дисциплинированную, сформированную книгу — тем более что сейчас это дело для меня важно как никогда.

Там 22 главы в трех частях. В нынешнем виде это было бы около тысячи печатных страниц, и, пожалуй, лучше всего выпускать их в трех томах, чтобы удобнее было читать. Но я надеюсь еще сжать материал. Моя работа сейчас — сплошное сокращение: за счет не вычеркивания, а более лаконичных новых формулировок и избегания повторов, хотя во многих местах они неизбежны. Странная вещь — философская книга. По сути, это одна-единственная мысль, которая всякий раз должна проясняться заново в разных взаимосвязях и аспектах. Это похоже на варьирование мотива в музыкальном произведении. Папу это не очень порадует. Да и вообще вещь сомнительная — во всяком случае, не реальное достижение, значимость которого была бы чем-то принудительно-объективным. Но это, пожалуй, то, что может выйти из такой жизни, как моя.

Сегодня у Труделяйн[25] посетители. Меня при этом не будет. Увидимся с ней вечером.

Надеюсь, ваши простуды скоро совсем пройдут. Особенно ты, дорогая мама, должна беречь себя!

Я очень рад вашему приезду летом! Прекрасно, когда есть чего ждать: тогда будущее не пусто.

Сердечные приветы вам обоим,

ваш Калли

Журналист и будущий политолог Дольф Штернбергер с 1927 года учился у Карла Ясперса. Своему учителю он признавался, что значило для него это философствование посреди «кризиса» буржуазного мира и «фанатизма релятивирования»: «В этой преисподней, где погибали всякое мужество и всякая сила духа и оставалось лишь отчаяние в самом себе, я и находился, когда приехал сюда и начал слушать Ваши лекции. — Я не могу назвать это переживание иначе как чудом. <..> Видеть, что каким-то образом релятивизм может быть преодолен, без того чтобы заключающаяся в нем правда была просто отброшена или робко обойдена стороной». Когда Ясперс в конце 1928 года отказался от приглашения в Боннский университет, Штернбергер от имени студенчества вновь подтвердил ему свою глубокую благодарность: «Почтение, которое мы к Вам испытываем, <..> есть взор, обращенный к той действительности, которую Вы сами и являете, — простите мне это слово, Ваше слово: к единичности Вашей экзистенции».

Тем болезненней, должно было, переживал молодой ученый, когда в 1930 году Ясперс отклонил его исследование о Достоевском в качестве докторской диссертации. После панической и безуспешной попытки защититься у Хайдеггера Штернбергер получил от Ясперса суровое письмо: «Я не ставлю это Вам в вину. Но не может быть сразу „и то, и другое“: либо человек подчиняется руководству, либо нет. Подчинение — это не послушание, а радикальная серьезность <..>».